– Нет, конечно, нет. Корни – это устарело. Корни и почва – крестьянские понятия, а крестьянство скоро исчезнет. В этом и есть подлинный смысл современной революции – подготовить крестьян всего мира к новому существованию. У меня, определенно, нет никаких корней. Но даже я отстаю от времени. Все, что я имею, – клубок старых проводов, а провода – это уже старая технология. Будущее за телеметрией, кибернетикой. Я почти решил, дядя: если эта затея с Феффером не выгорит, уеду на Кубу.
– На Кубу? Но ты же не коммунист, Уоллес?
– Нет, но это не мешает мне восхищаться Кастро, его потрясающим стилем. Он богемный радикал, он в одиночку противостоит суперсиле Вашингтона. Он и его министры ездят на джипах на сахарные плантации.
– И что же ты хочешь ему сказать?
– Это важно, не смейтесь надо мной, дядя Заммлер. У меня есть идеи относительно революции. Когда русские сделали ее у себя, все сказали: «Совершен скачок на новый исторический этап». Ничего подобного. Русская революция – это сдерживающее действие… Боже мой, ну и шум! Побегу-ка я лучше. Того и гляди дверь вышибут. Такое ощущение, что эти парни там оргию устроили со своими топорами. А мне нужно алиби для страховой.
И он убежал. Вращающиеся красные огни пожарной машины прочесывали деревья и газон во дворе, стены и окна дома. Колокол надрывался, а с дороги доносились страстные, захлебывающиеся смертельные вопли сирен. Сюда ехало еще несколько машин. Из чердачного окна Заммлер видел, как Уоллес выбежал и, размахивая руками, принялся объяснять что-то людям в касках и мягких резиновых ботинках, выскакивающим из грузовика.
Они привезли воду.
Той ночью мистер Заммлер несколько часов пролежал без сна. Предсказуемый результат беспокойства об Элье. Результат потопа. А еще разговора, в котором ему, Заммлеру, пришлось высказать свои взгляды на историю, на судьбу планеты и вселенной. Хотя, пожалуй, следовало бы изменить порядок: сначала планетарные и вселенские воззрения, а уж потом спрятанные доллары, трубы, пожарные. Заммлер вышел и стал прогуливаться в саду за домом, туда-сюда по подъездной дорожке. Он был собой недоволен. Потому что занял позицию, пустился в объяснения, наговорил вещей, которых не думал, а настоящих своих мыслей не раскрыл. В доме – доме умирающего – кипела деятельность: там спорили, что-то объясняли, устраивали и переустраивали. На первый план опять выдвинулись мелочи, которые люди так любят раздувать, растягивать и ставить во главу угла: личные взаимоотношения, детали интерьеров, семейные ссоры, фотографирование автобусных воров маленьким фотоаппаратом, руки пуэрториканок, едущих в Бронкс на метро,
Сейчас, гуляя в белом лунном свете по белому грунеровскому гравию, на котором остались черные следы пожарных машин, он хорошо помнил и понимал, что им тогда руководило. Он вернулся в тридцать девятый год, в замойский лес. Ему захотелось обратиться к своим базовым человеческим характеристикам. Когда вещи вокруг него были реальными, настоящими? Когда он ослеп на один глаз. Когда замерзал. Когда голодал, прячась в склепе. Вот почему в шестьдесят седьмом он уговорил Элью отправить его на Ближний Восток, где ему удалось возобновить тесное знакомство с фактами определенного сорта. Только теперь он стал старше и слабее. Дрожь в ногах ощущалась сильнее, и чем усерднее он крепился, тем менее твердой была его поступь. Внешне это почти не проявлялось. И все же место ли таким старикам на войне?
