– Газания павлинья очаровательна. Кстати, погода такая чудесная, выходи на солнышко. Мне приятно, когда ты мною интересуешься. И я рада, что ты понимаешь, что ту лунную штуку я взяла ради тебя. Ты ведь не собираешься отказываться от проекта? Это было бы грешно. Ты создан для того, чтобы написать книгу о Герберте Уэллсе, у тебя получится шедевр. Если ты этого не сделаешь, случится что-то ужасное. Я чувствую.
– Могу попробовать еще раз.
– Ты должен.
– Постараюсь найти для этого место среди других дел.
– У тебя не должно быть никаких дел, кроме творчества.
Благоухая сандаловым мылом, мистер Заммлер решил подождать Эмиля в саду. Может быть, на солнце запах выветрится. Возвращаться к умывальнику из оникса, чтобы еще раз ополоснуться, не хотелось. Там было слишком душно.
– Неси свой кофе сюда.
– С удовольствием, Шула. – Заммлер передал ей чашку и шагнул на газон. – У меня туфли все еще мокрые после вчерашнего.
Черная жидкость, белый свет, зеленая трава, теплая мягкая почва, пронизанная новой жизнью. У корешков, белеющих в торфе, сверкали капельки росы. От прикосновений солнца они радужно переливались, как города, на которые смотришь из реактивного самолета, или как галактическая сперма миров.
– Сядь. Разуйся. А то простудишься. Я посушу их в духовке. – Шула опустилась на колени и взяла мокрые туфли. – Как ты можешь их носить? Хочешь заработать пневмонию?
– Эмиль сразу вернется с аэродрома или будет ждать этого ненормального?
– Не знаю. А почему ты все время называешь Уоллеса ненормальным?
Как объяснить сумасшедшей, что такое сумасшествие? Да и может ли сам Заммлер назвать себя образчиком душевного здоровья? Ни в коем случае. Эти люди – его близкие. Он – их Заммлер. Они стоят на одном фундаменте.
– Ты так говоришь о нем из-за того, что он затопил дом? – спросила Шула.
– Из-за того, что он затопил дом, а теперь летает неизвестно где со своими фотоаппаратами.
– Он искал деньги. Это же нормально, разве нет?
– Откуда ты знаешь про деньги?
– От него. Он думает, там спрятано целое состояние. А ты как думаешь?
– Не знаю. Могу только сказать, что это очень похоже на Уоллеса – кладоискательство в духе Али-Бабы, капитана Кидда или Тома Сойера.
– Но он действительно считает, что в доме спрятано много денег, и не успокоится, пока не найдет их. Пожалуй, это было бы довольно нехорошо со стороны кузена Эльи…
– Умереть, не сказав, где они?
– Да.
Шуле, по-видимому, стало немножко стыдно оттого, что отец озвучил ее мысль.
– Это уж его дело. Пусть поступает, как знает. Полагаю, Уоллес просил тебя поучаствовать в поиске сокровищ?
– Да.
– Предложил тебе долю?
– Да.
– Шула, я не хочу, чтобы ты в это впутывалась. Держись в стороне.
– Принести тебе тост, папа?
Он не ответил. Она ушла, забрав его мокрые туфли.
Над Нью-Рошеллом рычало и жужжало несколько самолетов. Возможно, один из них пилотировал Уоллес. Себе он казался ревущим центром вселенной, а тем, кто смотрел снизу, – назойливым жуком, комаришкой, прочесывающим акры голубизны. Заммлер отодвинул свое кресло в тень. То, что на солнце было одной сплошной хвойной массой, теперь распалось на отдельные деревья и иголки. Вскоре из-за высокой живой изгороди вывернул серебристый «роллс». Горделиво сверкнула увенчанная монограммой решетка радиатора. Эмиль вышел и задрал голову: желтый самолет как раз пролетал над домом.
– Это, наверное, Уоллес. Даже точно. Он сказал, что будет на «Цессне».
– Я тоже подумал, что это он.
– Ему захотелось испытать оборудование в хорошо знакомом месте.
– Эмиль, я вас ждал, чтобы вы отвезли меня на станцию.
– Конечно, мистер Заммлер, но поездов сейчас мало. А как доктор Грунер? Вам что-нибудь известно?
– Я с ним говорил. Изменений нет.
– Я охотно отвезу вас в город.
– Когда?
– Очень скоро.
– Это сэкономило бы мне время. Мне нужно еще домой заехать. Вы ведь не будете забирать Уоллеса с аэродрома?
– Он приземлится в Ньюарке и сядет на автобус.
– Как вы думаете, Эмиль, он знает, что делает?
– Без лицензии ему не разрешили бы взлететь.
– Я не об этом.
– Он из таких ребят, которые все любят делать по-своему.
– Я не уверен, что он понимает…
– По ходу разберется. Он говорит, что это как «живопись действия», когда художник просто берет краску и разбрызгивает ее по холсту.
– Я бы не стал браться за дело прежде, чем получу ясное представление о процессе. Ну а сейчас вообще неподходящее время для полетов. Он может не справиться с эмоциями, каковы бы они ни были: обида на отца или горе.
– Если бы это был мой старик, я бы сидел рядом с ним в больнице. Но у нынешней молодежи все по-другому. Нам приходится с этим мириться.
