Итак: обезумевший биологический вид? Да, возможно. Хотя безумие – тоже маскарад, порождение глубинного разума, результат нашего отчаянного страха перед вечностью и бесконечностью. Сумасшествие – диагноз или вердикт многих великих врачевателей и ученых, разочаровавшихся в человечестве. Человека рикошетом поразили его же собственные силы! И как быть? Если говорить об актерстве, то вспомним, к примеру, Маркса, этого яростного взбалтывателя мира. Он утверждал, что революции прошлого делались в исторических костюмах: сторонники Кромвеля наряжались ветхозаветными пророками, а те, кто брал Бастилию, – римлянами. Только пролетариат способен совершить первую неподражательную революцию. Ему не нужен наркотик исторических реминисценций. В силу своей необразованности, рабочий класс лишен моделей для подражания, следовательно, его действия будут чисты. Как и многие другие, Маркс головокружительно высоко ценил оригинальность, полагая притом, что оригинальным может быть только пролетариат. Скоро история перестанет отождествляться с поэзией. Жизнь человечества освободится от копирования самой себя. Освободится от искусства. «О нет! Нет и нет!» – подумал Заммлер. Все вышло совсем не так. Искусство только разрослось и превратилось в нечто хаотичное. Стало больше возможностей, больше актеров, обезьян и клоунов, больше изобретений, вымысла, иллюзий, фантазии, отчаяния. Жизнь грабит Искусство, завидуя его богатству, и разрушает его, пытаясь им стать. Она лезет на картины, втискивается в разнообразные формы. Только погляди (Заммлер поглядел) на подражательную анархию улиц. Чего здесь только не увидишь! Френчи Мао, кукольные костюмчики-унисекс, сюрреалистические доспехи… А некоторые доктора философии (Заммлер встречался и разговаривал с ними), одеты как возницы дилижансов на Диком Западе. Все они хотят быть оригиналами, а оказываются производными. Чьими? Индейцев-паютов, Фиделя Кастро? Нет, голливудских статистов. Они подражают мифу, бросаются в хаос в надежде приобщиться к высшему сознанию, прибиться к берегу истины. Лучше, считал Заммлер, признать неизбежность подражания и подражать хорошему. Древние это понимали. Они не представляли себе величия без копирования образцов. Нельзя быть самой вещью, Реальностью. Нужно довольствоваться символами. Сделать целью имитации достижение высокого качества. Смириться с опосредованностью и изобразительностью. Но выбирать только лучшие изображения. Иначе человек так и будет тем неудачником, которым сейчас себя видит: мистером Заммлером, обо всех сожалеющим, с воспаленным сердцем.
Прежде чем сбежать отсюда, скакнув на Луну, мы должны еще подумать об этом. Ну а что касается восемьдесят шестого автобуса, то ездить на нем даже поздно вечером вполне безопасно.
При докторе Грунере круглосуточно дежурила собственная медсестра. Войдя, Заммлер увидел женщину в униформе, сидящую у постели. Больной спал. Заммлер шепотом назвался.
– Дядя? Ах да, он говорил, что вы, возможно, придете, – сказала медсестра так, будто передавала не самый приятный прогноз.
Из-под ее накрахмаленной шапочки выбивались сухие крашеные волосы. Мясистое, не первой молодости лицо казалось здоровым и начальственным. Глаза глядели властно. Эта женщина привыкла уверенно вести пациентов по тому пути, который им предназначен: к выздоровлению или к смерти.
– Он уснул до утра или просто задремал?
– Может быть, скоро проснется, но точно сказать не могу. В комнате для посетителей мисс Грунер.
– Я здесь немного постою, – сказал мистер Заммлер, поскольку сесть ему не предложили.
