– Мы это еще доработаем, – пояснил Уоллес, – но идея схвачена поразительно верно. Для новичка.
– Так ты действительно решил заняться этим делом?
Уоллес ответил твердо, даже слегка осклабившись (отчего на щеке образовалась ямочка). Дал понять, что считает сомнение неуместным.
– Действительнее некуда, дядя. Завтра я еду в Вестчестер, чтобы опробовать несколько самолетов. Поэтому сейчас мне пора домой, заночую в семейном гнезде.
– Твои летные права еще не просрочены?
– Конечно, нет.
– Что ж, наверное, это приятно воодушевляет – новое дело, которым ты занимаешься вместе с друзьями и родственниками. А что у тебя там, Айзен?
За веревку, намотанную вокруг запястья, Айзен держал зеленую матерчатую сумку.
– Здесь? Это другое направление моей работы, – ответил он и тяжело брякнул мешок на стеклянную крышку стола.
Заммлер заглянул внутрь и спросил:
– Ты сделал пресс-папье?
– Вообще-то нет. Можно использовать их и так, но на самом деле это медальоны.
Этого сумасшедшего невозможно было обидеть – настолько он восторгался своими достижениями. Закрыв глаза так, будто вдыхал какой-то драгоценный аромат, Айзен опять показал свои бесподобные зубы и обеими руками заправил кудри за уши.
– Я придумал новый способ отливки металла, – сказал он и принялся сыпать русскими техническими терминами.
– Не трать порох понапрасну, Айзен. Я все равно тебя не понимаю.
Плохо обработанные металлические изделия напоминали бронзу с бледно-желтым налетом и примесью сульфидов. Из этого подобия «золота дураков» Айзен произвел обычные шестиконечные звезды, семисвечники, свитки, бараньи рога, а также пламенеющие надписи на иврите: «нахаму» («утешься») и «хазак» («будь сильным», как сказал Господь Иисусу Навину). Заммлер не без некоторого интереса рассмотрел эти грубые тяжеловесные железки. Айзен выкладывал их из мешка одну за другой, делая паузы, чтобы разглядеть на лице зрителя подобающее восхищение. Место этому металлолому было на дне Мертвого моря.
– А это что такое, Айзен? Танк? «Шерман»?
– Это метафора танка. В моем творчестве нет ничего буквального.
– Сейчас никто уже не бредит просто так, – пробормотал мистер Заммлер по-польски.
Ремарка осталась незамеченной.
– Я бы отшлифовал их все получше, – сказал Уоллес. – А что значит это слово?
Заммлер объяснил:
– «Хазак, хазак», то есть «будь тверд» – так Бог сказал Иисусу Навину перед взятием Иерихона.
– Хазак вэ эмац, – уточнил Айзен.
– Странно, что Бог разговаривает на таком смешном языке, – сказал Уоллес.
– Я принес эти медальоны показать кузену Элье.
– Вот это ни к чему, – возразил Заммлер. – Он болен. Эти железки для него слишком тяжелые.
– Я сам буду показывать их ему, по одной. Хочу, чтобы он увидел, чего я достиг. Двадцать пять лет назад я приехал на Святую землю совершенно разбитым. Но не умер. Не согласился закрыть глаза, прежде чем сделаю что-нибудь достойное человека. Что-нибудь важное, прекрасное.
Заммлер не отважился ответить. В конце концов, тронуть его сердце оказалось не так уж и трудно. К тому же он придерживался старомодных представлений об учтивости. Почти так же, как женщины былых времен – представлений о целомудрии. Привыкший благодарить Шулу за подарки, выкопанные из мусорного бака, он и сейчас пробормотал положенные вежливые слова, сопроводив их положенными жестами, но потом все-таки сказал еще раз, что не следует утомлять больного – Элье теперь не до медальонов.
– Не могу с вами согласиться, – возразил Айзен, укладывая бряцающие железки обратно в мешок. – Разве искусство может кому-то причинить вред?
– Да, это он, – ответил Уоллес кому-то, кто стоял у Заммлера за спиной.
Тот обернулся и увидел сиделку Эльи.
– Кого спрашивают?
– Вас, дядя.
– Элья хочет меня видеть?
– Нет, вас к телефону. Вы дядя Заммлер?
– Да, я Артур Заммлер.
– Некая миссис Аркин просит, чтобы вы позвонили домой.
– А, Маргот… Она позвонила в комнату Эльи? Надеюсь, не разбудила его?
– Нет, это был звонок на этаж. Не в палату.
– Спасибо. Где здесь автомат?
– Дядя, вам нужны десятицентовики?
Заммлер взял две теплые монетки с ладони Уоллеса. Видимо, тот довольно долго держал их в руке.
Маргот изо всех сил старалась говорить спокойно:
– Послушайте, дядя. Где вы оставили рукопись доктора Лала?
– У себя на столе.
– Вы уверены?
– Разумеется. Я оставил ее у себя на столе.
– Вы точно не могли положить блокнот куда-нибудь в другое место? Я знаю, обычно вы не бываете рассеянны, но сейчас такой стресс…
– То есть рукописи нет? Доктор Лал с тобой?
– Сидит в гостиной.
Среди горшков с землей. Можно себе представить, каковы его ощущения!
– Он знает, что блокнот пропал?
– Да, у меня язык не повернулся ему соврать. Пришлось сказать правду. Он хотел вас дождаться. Мы так спешили сюда из «Батлер-Холла»! Профессору очень не терпелось получить рукопись.
– Что ж, Маргот, нам сейчас важно сохранять хладнокровие.
– Он ужасно переживает. В самом деле, дядя, никто не имеет права так мучить человека.
