– Нет, я сочувствую им глубоко и с грустью. Когда гении размышляют о человечестве, они почти неизбежно верят в универсальность подобных душевных реакций. Хотел бы я тоже верить.
– Они отказываются признавать собственную исключительность. Понимаю. А вы не считаете, что такой обмен взглядами действительно сработает?
– Иногда, может быть, и срабатывает. Пьеру Безухову вообще везло. Конечно, он литературный герой. А для человека жизнь – это в каком-то смысле уже удача. Впрочем, это звучит очень по-книжному. Ну а исключительное везение Пьера в том, что ему удалось перехватить взгляд палача. В реальности я такого не видел. Нет, не видел. Но это то, о чем стоит молиться. Это основано не просто на выдумке, а на вере в правду, которая есть во всех человеческих сердцах. В частичку Божьего духа, которая присутствует в каждом из нас и которую мы должны ценить, как самое дорогое, что нас объединяет. Я не считаю эту идею произвольной, взятой с потолка, и до какой-то степени она мне близка, но полагаться на нее я бы не стал.
– Говорят, вы однажды лежали в могиле.
– Так обо мне говорят?
– Как это было?
– Давай сменим тему. Мы уже на межокружном шоссе. Эмиль едет очень быстро.
– Время позднее, движения почти нет. Однажды в детстве я тоже чуть не умер. Это случилось еще до того, как мы переехали в Нью-Рошелл. Я прогуливал школу, слонялся по парку. Лагуна уже замерзла, но я все-таки провалился под лед. Там был японский мостик, я лазал снизу по его перекладинам, ну и упал. Декабрь, снег белый, лед серый, вода черная. Я чуть не обделался со страху. Держусь за льдину, и моя собственная душа кажется мне маленьким шариком, который укатывается все дальше и дальше. Меня спас какой-то парень постарше. Он тоже прогуливал. Заполз на лед, подал мне ветку, я за нее ухватился, и он меня вытащил. Потом мы пошли в туалет на лодочной станции, я разделся и повесил одежду на батарею, но она никак не сохла. Тот парень растер меня своей дубленкой. «Ну, мелкий, – говорит он, – дома ты получишь». Я и правда получил по полной. Моя дражайшая мать надрала мне уши, за то что я пришел мокрый.
– И хорошо. Ей следовало бы делать это почаще.
– А знаете что? Я с вами согласен. Вы правы: воспоминания – это драгоценность. Их вкус насыщеннее, чем у шоколадного торта, гораздо насыщеннее. На следующий день, дядя Заммлер, я увидел того пацана в школе и отдал ему свои карманные деньги – десять центов.
– Он взял?
– Еще бы!
– Люблю такие истории. Что он сказал тебе?
– Ни слова. Только кивнул, сунул монетку в карман и вернулся к своим одноклассникам. Думаю, он посчитал, что заслужил вознаграждение.
– Вижу, ты бережешь эти воспоминания.
– Да, они мне нужны. Воспоминания нужны всем. Иначе кажется, что тебя просто не существует, и это ощущение, как волк, подбирается к двери.
Все это будет продолжаться. Просто продолжаться. Еще шесть миллиардов лет, пока солнце не взорвется. Шесть миллиардов лет человеческой жизни! Становится дурно, как представишь себе такую цифру. Шесть миллиардов! Что с нами станет за это время? С другими видами и с человечеством? Как мы вообще столько протянем? Когда мы соберемся навсегда покинуть Землю и Солнечную систему, вот это будет грандиозный переезд! К тому моменту люди сильно изменятся. Эволюция ведь не стоит на месте. Олаф Стэплдон считал, что в будущем продолжительность человеческой жизни составит тысячи лет. Человек превратится в колоссальную фигуру восхитительного зеленого цвета. Рука эволюционирует в набор чутких и невероятно мощных инструментов. Большой и указательный пальцы смогут оказывать на предмет такое же давление, как груз в несколько тысяч фунтов. Каждый ум, решая свои математические и физические задачи, будет принадлежать великолепному аналитическому коллективу, станет частью высокоорганизованного целого. Полубессмертное племя зеленых великанов, наших потомков, непременно унаследует не только силу нашего духа, но и наши досадные особенности. Научная революция произошла всего триста лет назад. Дайте науке еще миллион, еще миллиард лет… А Бог? Несмотря на нашу интеллектуальную мощь, он будет по-прежнему сокрыт от нас, по-прежнему нам недоступен?
