– Страшно, – ответила она. – Но и удивительно. Будто кто-то поднял тебя на какую-то космическую горную вершину, и вся вселенная простерлась перед тобой – во всем своем величии и диве, и во всей грусти. Вся любовь и ненависть, все сострадание и безразличие. Стоишь там, хрупкий и обдуваемый ветром, несущим миры, и вначале ты одинок и смущен, словно ты там, где должен быть, но потом вспоминаешь, что не домогался попасть туда, но кто-то тебя туда принес, и тогда все становится нормально. Ты знаешь, на что ты смотришь, и выглядит это совсем не так, как ты бы себе представил, если бы, конечно, ты когда-нибудь мог вообразить, что увидишь это, чего, само собой, никогда не было. Стоишь там и смотришь на это, сначала без всякого понимания, а потом, постепенно, начинаешь постигать совсем немного, словно кто-то рассказывает тебе, что здесь к чему. И наконец начинаешь понимать, пользуясь при этом истинами, о существовании которых даже не знал, и ты уже почти готов сказать себе: «так вот оно как», а потом, прежде, чем ты успеваешь себе это сказать, все проподает. Как раз тогда ты чувствуешь, что готов ухватить в этом какой-то смысл, тут-то все и пропадает.
Так оно и есть, подумал Хортон, – или, по крайней мере, так оно было. Но на этот раз для него это было иначе, как и писал Шекспир: это может быть и иначе. А в чем логика этого отличия, причина этой разницы?
– На сей раз я измерил длительность, – сказал Никодимус. – Это продолжается чуть меньше четверти часа. А как долго оно кажется?
– Дольше, – ответила Элейна. – Кажется, что оно длится вечно.
Никодимус вопросительно посмотрел на Хортона.
– Не знаю, – сказал Хортон. – У меня не особенно четкое чувство времени.
Разговор с Шекспиром длился не слишком долго, но когда он пытался по памяти подсчитать, сколько он пробыл на бобовом поле, то не мог даже толком сделать этого.
– Для вас это было так же? – спросила Элейна. – Вы видели то же, что и я? Вы это не могли описать?
– На этот раз все было по-другому. Я возвращался в детство.
– И все? – продолжала распросы Элейна. – Просто вернулись в детство?
– Все, – ответил Хортон. Он не мог заставить себя рассказать о разговоре с черепом. Это бы странно звучало и, более, чем вероятно, Плотоядец ударился бы от такого рассказа в панику. Лучше уж, решил он, просто оставить это без внимания, пока.
– Чего бы я хотел, – заметил Плотоядец, – это чтобы божий час рассказал нам, как починить тоннель. Ты вполне уверен, – обратился он к Никодимусу, – что не можешь продвинуться дальше?
– Не представляю себе, как, – ответил Никодимус. – Я пытался убрать с пульта управления покрытие, и это оказалось невозможно. Я пытался продолбить путь в скале, и камень оказался твердым, как сталь. Зубило от него отскакивает. Это не просто обычная скала. Она каким-то образом претерпела превращение.
– Мы можем попробовать волшебство. Между нами четырьмя…
– Я волшебства не знаю, – заявил Никодимус.
– Я тоже, – поддержал Хортон.
– Я знаю кое-что, – ответил Плотоядец, – и, может быть, миледи.
– Какое волшебство, Плотоядец?
– Волшебство корешков, трав, волшебные пляски.
– Это же примитивно, – сказала Элейна. – Они должны слабо подействовать.
– Все волшебство примитивно по самой своей природе, – сказал Никодимус. – Оно есть стремление невежд к силам, существование которых подозревают, но в которых никто не уверен.
– Не обязательно, – сказала Элейна. – Я знаю народы, у которых есть действенное волшебство, на которое можно расчитывать. Основано оно, я полагаю, на математике.
– Но уж не на нашей математике, – сказал Хортон.
– Это верно. Не на нашей.
– Но вы сами не знаете волшебства, – предположил Плотоядец. – Вы его отвергаете самым пренебрежительным образом. Все вы фыркаете над моим простым волшебством, над корнями, ветками и листьями, и считаете, что говорить тут не о чем. Потом вы мне рассказываете о другом волшебстве, у которого был бы шанс подействовать, которое могло бы открыть тоннель, но этого волшебства вы не знаете!
– Опять-таки, – повторила Элейна, – я очень сожалею. Я бы хотела ради тебя, чтоб у меня было волшебство. Но мы здесь, а оно в ином месте, и даже если бы я могла отправиться на его поиски и найти тех, кто смог бы с ним справиться, то не уверена, что могла бы заинтересовать их таким проектом. Ибо они, несомненно, оказались бы очень подозрительным народом и не из тех, с кем легко говорить.
– Никому нет дела, – с чувством произнес Плотоядец. – Ни черта. Вы все трое можете вернуться на корабль…
– Мы опять придем к тоннелю поутру, – пообещал Никодимус, – и посмотрим еще разок на него. Может, заметим, что-нибудь, что мы упустили. В конце концов, я все время потратил на панель управления и никто не уделил внимания самому тоннелю. Мы можем в нем что-нибудь найти.
– Вы это сделаете? – переспросил Плотоядец. – Вы это вправду сделаете для доброго старого Плотоядца?
– Да, – ответил Никодимус. – Для доброго старого Плотоядца.
