Покрытый грязью, потерявший память бродяга (и кто бы это мог быть?) шатался по улицам Манхэттена с украденным восковым изваянием мэра Тедди Рузвельта под мышкой.
Что касается самого Крушителя, то, возможно, он вернулся в свое темное прибежище в неприметном кирпичном особняке и в очередной раз сражался со своей совестью (или просто отбивался от нее). Для маньяка-убийцы он, казалось, чересчур остро переживал содеянное, хотя все равно не мог совладать с собой. Впрочем, скоро его пыл иссякнет, и он сам станет мишенью – если уж быть точным, своей собственной мишенью, – помяните мое слово!
Я все еще не мог взять в толк, почему Гарри Гудини и Бесс отправились помогать Калебу, но полагал, что Гудини и впрямь состоит в сговоре с безумным профессором Аркибалдом Кампионом и что вскоре я выясню их подлинную роль в событиях.
У меня на полу царил такой беспорядок, что я, не заметив, перешагнул через письмо, которое кто-то подсунул мне под дверь. Прочитать его мне так никогда и не удастся, однако в дальнейшем я узнаю достаточно, чтобы постичь истинный смысл его содержимого:
Господин Эллиот,
Встретьтесь со мною в Музее естественной истории, что на углу Восемьдесят второй и Западной улицы Центрального парка. У меня есть для Вас сообщение по делу Крушителя. Приходите один.
Клянусь, я не тот.
К счастью, словно по какому-то невероятному совпадению, туда-то я и направлялся. Фосфорный Фил, наверное, был прав – все вокруг как-то взаимосвязано. Так или иначе, с самоотверженной решительностью и непоколебимой отвагой (и комлектом белья про запас) я шел вперед, невзирая на те опасности, которые наверняка подстерегали меня в темноте зала «Жизнь океана».
Для меня Музей естественной истории всегда представлялся волшебным миром с темными закоулками, скелетами динозавров, магическими кристаллами и – иногда – мельком увиденным обнаженным телом пещерной женщины в диораме. В таком месте легко было потеряться. Да я и терялся каждый раз, когда мои родители приводили меня туда. Иногда терялись и они сами, так что несколько раз возвращались домой без меня. Впрочем, это послужило мне хорошим уроком, и теперь меня не загнать в подобное место без моего персонального именного жетона, понятно вам?
Музей, расположенный между Семьдесят седьмой и Восемьдесят первой улицами, был воздвигнут в тот же год, что и моя «Дакота», и довольно долго оба эти здания числились единственными достопримечательностями Верхнего Ист-Сайда (не считая, конечно, гастрономчика «Шим Си» и прачечной самообслуживания, которые до сих пор находятся на пересечении Восемьдесят пятой и авеню Колумба).
Если бы я жил во времена Крушителя, окно моей спальни выходило бы не на жилой дом через дорогу, где грудастая тетка, упорно раздевающаяся перед окошком ванной каждый вечер в половине одиннадцатого, все больше заставляет меня думать, что ей пора бы уже скинуть килограммчик-другой, – нет, у меня из окна открывался бы вид прямо на Музей естественной истории, и, возможно, время от времени мне даже попадался бы на глаза какой-нибудь старый музейный смотритель, который, осатанев после многих часов, проведенных в Эскимосском зале, или еще от какой-нибудь ерунды, бестолково исполняет вудуистский танец. Извините, мне не стоило бы такое говорить. Музейные смотрители и толстые женщины тоже люди. Просто я до сих пор взбешен из-за Венделла.
Если бы я жил в девятнадцатом веке, в округе нашлось бы совсем немного мест, где мог бы спрятаться мой «двойник». И все же некоторое время я его не замечал. Сначала он был всего лишь одним из тех звуков, которые можно приписать собственным шагам. Или одним из тех звуков, когда кто-то, стараясь остаться незаметным, подстраивается под ваши шаги. Однако через некоторое время он принялся сопеть. Я пошел быстрее. К тому времени, как я добрался до лестницы у входа в музей, он уже совсем сбил дыхание и принялся бормотать что-то вроде: «К чему так лететь, неужели нельзя идти помедленнее?»
Я обернулся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
– Вот что я хочу у вас спросить, – сказал я, – если вы и впрямь ищете таланты, зачем вы разгуливаете повсюду, разодевшись, как участник «Монополии»?
– Не ходите в музей, – просипел он. Голос у него был резкий и скрипучий, словно у обретшей дар речи камнедробилки. – Вы не понимаете! Люди здесь чудовищны! Еда отвратительна! Они собираются затеять, типа, девятнадцать войн, и ни в одной из них не будет ни малейшего смысла!
– Послушайте, вообще-то я спешу. Музей вот-вот закроется. Может, просто оставите мне свою визитку?
– Я не охотник за талантами. Нет, нет, нет, я – это я. Я – это и есть я!
