Если бы у ног графа де Шиврю разразился удар молнии, то едва ли он произвел на него такое ужасное действие, как эти слова герцогини. Высказанные при маркизе де Юрсель, которая пользовалась почти правами опекунши, так как одна представляла всю родню, да ещё при двадцати свидетелях, — они получали цену настоящего обязательства. Кроме того, граф хорошо знал упорный характер своей кузины. Он думал, что как только он повернул разговор на шуточный тон, герцогиня, благосклонно принимавшая до сих пор его поклонение, воспользуется случаем, чтобы окончательно обратить все дело в шутку, и граф де Монтестрюк останется ни при чем. Но нет! По какой-то странной фантазии герцогиня обращала в серьезное дело эпизод, который по его мнению был просто мимолетным капризом! И какой же горькой о глубокой ненавистью наполнилось теперь его сердце к тому, кто был причиной такого оскорбления!
— Вы согласны? — вдруг спросила Орфиза, взглянув на Югэ.
— Согласен, — отвечал Югэ серьезно.
Все взоры обратились на графа де Шиврю. Он позеленел, как мертвец. Он хорошо понимал, какой удар ему наносился: отсрочка в три года ему, который не дальше чем накануне был так уверен в успехе, и для кого же? Для едва знакомой личности! Но если с первого же дня ему встречаются такие препятствия, то что же будет через месяц, через год? Стиснутыми пальцами он сжимал эфес шпаги, кусая себе губы. Самое молчание его служило уже знаком, как важна настоящая минута. Все окружающие сдерживали дыхание.
— Вы заставляете меня ждать, кажется? — сказала Орфиза звонким голосом.
Де Шиврю вздрогнул. Надо было решиться и решиться немедленно. Мрачный взор его встретил взгляд Лудеака, красноречивый взгляд просьбы и предостережения. Бледная улыбка скользнула по его губам и, почтительно поклонившись, он выговорил, наконец, с усилием:
— Я тоже согласен, герцогиня.
Вздох облегчения вырвался из груди Орфизы, а маркиза де Юрсель, питавшаяся всегда одними рыцарскими романами, высказала свое одобрение графу де Шиврю.
— Сам Амадис Гальский не поступил бы лучше, сказала она Цезарю, который её не слушал, а смотрел, как кузина уходила из зала под руку с его соперником.
Оставшись вдвоем с Лудеаком, вне себя от бешенства, с пеной на губах, совсем зеленый, граф де Шиврю топнул ногой и разразился наконец гневом:
— Слышал? — крикнул он. — И как гордо она это сказала! Можно было подумать, право, что вовсе не обо мне идет тут дело. Понимаешь ли ты, скажи мне? Я и сам попал в западню, и осмеян, позорно осмеян. И кем же? Ничтожным проходимцем из Гаскони!
— Не говорил ли я тебе, что он опаснее, чем ты предполагаешь? — сказал Лудеак.
— Да ведь и ты виноват тоже! Не шепни ты мне на ухо, не взгляни на меня, я бы прижал его к стене, и сегодня же вечером он был бы убит!
— Что кто-нибудь из вас был бы убит, я в этом уверен. Но только вопрос, кто именно: он или ты?
— О! — отвечал Цезарь, пожимая плечами.
— Не выходи из себя! До меня дошел слух об одной истории, случившейся как-то в Арманьяке, и я начинаю думать, что граф де Монтестрюк способен померяться силами с самыми искусными бойцами. Впрочем, ты можешь сам справиться, и если меня обманули, то всегда можешь поднять снова дело. Он из таких, что лучше отступить, поверь мне!
Лудеак взял графа де Шиврю под руку и сказал ему вкрадчивым голосом:
— Мой друг не подавайся советам гнева: он редко дает хорошие. У тебя много прекрасных качеств, которые могут повести тебя далеко, но ты их портишь своей живостью, которую надо предоставить мелкоте. У тебя ум тонкий, изворотливый, ты схватываешь быстро, решаешь тоже. Тебе смело можно поручить всякое щекотливое дело, где требуется одновременно и ловкость и твердость, я тебя видел на деле. Ты знаешь, куда надо метить, и бьешь верно, только иногда слишком горячишься. Ты честолюбив, друг Цезарь, и рассуждал правильно, что рука такой наследницы, как Орфиза де Монлюсон, которая принесла бы тебе в приданное огромные имения и герцогскую корону, откроет тебе все поприща. Это очень умно, но не ставь же, ради Бога, все свои шансы на одну карту. Хорошо ли будет, если ты получишь в тело вершка три железа, которое уложит тебя в постель месяцев на пять — шесть, а то и совсем отправит на тот свет рассуждать о непостоянстве и непрочности всего в этом мире? Учись прибегать к открытой силе, чтобы отделаться от врага, только тогда, когда, когда истощились все средства, которые может предоставить тебе хитрость. Подвергай себя опасности только в крайнем случае, но зато уж действуй тогда решительно и бросайся на противника, как тигр на добычу.
— А с ненавистью как же быть? Ведь я никого никогда так не ненавидел, как этого Монтестрюка, который идет по моему следу и может похвастаться, что я отступил перед ним: ведь он вызвал меня, Лудеак, а я отступил!
