Монтестрюк взял в волнении этот пакет, напоминавший ему то счастливое, беззаботное время, от которого отделяло его теперь столько событий. Он поцеловал шелковую нитку, обвязанную вокруг конверта руками графини, и разорвал верхний конверт. На втором, тоже запечатанном черной восковой печатью, он прочел следующий адрес, написанный дорогим почерком: графу де Колиньи, от графини Луизы де Монтестрюк.
— Бедная, милая матушка! — прошептал он. — Мне кажется, как будто вчера только она меня обнимала!
Он пересилил свое волнение и, подняв голову, продолжал:
— Ну! Теперь я пойду к графу де Колиньи и у него попрошу помощи и покровительства. Только не в этом костюме я хочу к нему явиться: он должен помочь дворянину и я хочу говорить с ним, как дворянин.
— Ба! — сказал Коклико. — Мы уже потеряли счет глупостям! Одной больше или одной меньше — право ничего не значит!
Кадур не сказал ни слова и вышел опять. Он достал из тележки полный наряд, лежавший под грудой капусты и принес его графу, который в одну минуту переоделся снова. На этот раз принцесса уже не могла участвовать в экспедиции. Она должна была, наконец, расстаться с тем, кому всем пожертвовала. Она встала бледная, но твердая, и, протянув ему руку сказала:
— Вы любили меня всего один день, полагайтесь на меня всегда.
Вскоре, закутанный с ног до головы в длинный плащ, из под которого видны были только каблуки его сапог, конец шпаги и перо на шляпе, Югэ дошел благополучно до отеля Колиньи, а за ним подошли: КАдур — огородник и Коклико — тряпичник.
Лишь только он вошел в двери отеля, дворецкий остановил его: граф де Колиньи занят важными делами и никого не принимает.
— Потрудитесь доложить графу, что дело, по которому я пришел не менее важно, — возразил Югэ гордо, — и что он будет сам раскаиваться, если не примет меня теперь же: дело идет о жизни человека.
— Как зовут вашу милость? — спросил дворецкий.
— Граф де Колиньи прочтет мое имя на бумаге, которую я должен ему вручить.
— Ваша милость не доверит ли мне эту бумагу?
— Нет! Граф де Колиньи один должен прочесть её. Ступайте.
Дворецкий уступил этому повелительному тону и, почти тотчас же вернувшись, сказал:
— Не угодно ли войти? Граф вас ожидает.
Югэ застал графа де Колиньи стоящим перед столом, заваленным картами, планами в большой комнате, освещенной высокими окнами, выходящими в сад, залитый светом. У него был стройный стан, красивое лицо его поражало выражением смелости и упорства. Ни утомительные походы, ни заботы честолюбия не оставили ни малейших следов на этом лице. Мужественный и ясный взор графа остановился на Югэ.
— Вы желали говорить со мной, и со мной одним? — спросил он.
— Так точно, граф.
— Вы, значит, думали, что принесенная вами бумага настолько важна, что, не зная меня и не желая себя назвать, вы сочли себя вправе настаивать, чтобы я принял вас немедленно?
— Вы сами увидите это сейчас, я же вовсе не знаю, что заключается в этих бумагах.
— А! — отвечал граф де Колиньи с видом любопытства.
Он протянул руку и Югэ подал ему пакет.
При первом взгляде на адрес граф де Колиньи вздрогнул, совсем не стараясь скрыть это движение.
— Графиня Луиза де Монтестрюк! — вскричал он.
Он поднял глаза и взглянул на стоявшего перед ним незнакомца, как будто отыскивая в его чертах сходство с образом, воспоминание о котором сохранилось в глубине его сердца.
— Как вас зовут, ради Бога? — спросил он, наконец.
— Югэ де Монтестрюк, граф де Шарполь.
— Значит, её сын!
Граф де Колиньи постоял с минуту в молчании перед сыном графа Гедеона, восстанавливая мысленно полустершиеся черты той, с которой он встречался в дни горячей молодости, и неопределенная фигура её, казалось, выступала из далекого прошлого и рисовалась в воздухе, невидимая, но ощущаемая. Вдруг она предстала перед ним вся, такая, кокой она была в час разлуки, когда он клялся ей, что возвратится. Дни, месяцы, годы прошли прошли длинным рядом, другие заботы, другие мысли, другие печали, другая любовь увлекли его и он уж не увидел больше те места, где когда-то любил и плакал. Как полно было тогда его сердце! Как искренно он предлагал ей связать свою жизнь с её судьбой!
— Ах! Жизнь! — прошептал он, — как все проходит…
Он подавил вздох и, подойдя к Югэ, который смотрел на него внимательно, продолжал, протянув ему руку:
— Граф! Я ещё не знаю, чего хочет от меня ваша матушка, графиня де Монтестрюк, но что бы это ни было, я готов для вас все сделать.
Он сломал черную печать и прочел внимательно несколько строк, написанных той, кого он называл когда-то просто Луизой. Глаза полководца, который видел так много льющейся крови, подернулись слезой и взволнованным голосом он произнес:
— Говорите, граф, что я могу для вас сделать?
