Донбасс. Шаткое перемирие, в которое не верит ни одна из сторон. И оно действительно вскоре взорвётся — штурмом Донецкого аэропорта и мясорубкой под Дебальцевом.В центре этих событий россиянин по гражданству и луганчанин по рождению Алексей Кравченко. Офицер, разведчик, он добровольцем приехал на Донбасс, потому что стоит за общую для всех страну, где все равны, независимо от национальной принадлежности, а элиты образуются не по нации, а по служению стране и народу. Он карает убийц своего отца, он раскрывает киевскую агентуру в Луганске, он освобождает свою землю от нечисти, что пришла на Донбасс убивать людей только за то, что те не хотят жить в «нэзалэжном» рейхе. Он собирает с врагов виру кровью. Но и сам платит за это…
Книга написана на основе реальных событий.
Впрочем, все совпадения случайны.
Куда их везли, было не видно. Конвоиры не снисходили до объяснений. Но по всему выходило, что путь получался каким-то мудрёным. Сначала поехали в одну сторону, затем явно развернулись. Петляли, подпрыгивая на дороге, потом остановились.
Сергей Зайцев, писатель, что помоложе, попросился дать оправиться — а заодно пусть и руки перевяжут, а то отсохнут к чертям. Конвоиры поглумились некоторое время, похохатывая над собственными же плоскими шутками на тему, что сделают с «поганым москалём», ежели тот забрызгает им машину. Но потом несколько образумились, позволили удовлетворить естественные надобности, и даже сняли на время эти пластиковые держатели. Срезали, точнее говоря. Позволили размять руки, потом дали каждому по рёбрам — не очень сильно — и снова загнали в будку на колёсах.
Рук уже не связывали. Зато завязали глаза и строго предупредили насчёт того, чтобы не вздумали снять повязки.
Потом куда-то поехали, куда-то приехали. Куда-то повели.
Вокруг чувствовалось оживление. Судя по гнилостному запаху давно не стиранной одежды, они находились в окружении солдат из ВСУ.
— Пленные, что ли? — обратился кто-то к их конвоирами.
— Больше! Четвёртую власть привезли! Журналистов!
— О! Это хорошо! Ох, и люблю же я пластать этих писак! Нагаечкой! Одно загляденье!
Говорят по-русски, хотя у второго явное украинское произношение. Не мягкое донбасское «гэканье», а такое глубинное, настоящее. Это что же, даже в карательных войсках на Донбассе русский язык у них является нормативным? Слыхал про это, а тут вот факт увидел. Интересный фактик, надо будет использовать где-нибудь в репортаже.
Ага! Если он будет, репортаж тот. Пока что всё идёт плохо, ввинчиваясь в какую-то всё более глубокую спираль.
Ещё чей-то деловитый голос:
— Сепарские журналюги?
— Бери выше — россиянские!
— Ага-а! Дай-как я хоть одного прирежу!
— Но-но, борзой слишком! Ценная добыча, до штаба ведём…
Что характерно, диалоги по-прежнему велись исключительно на русском языке…
Завели в какой-то дом, развели по разным комнатам, снова связали руки. Начали допрашивать уже всерьёз: «Кто такие?… Кто послал?… Зачем?… Какое задание?…»
Били не сильно, но унизительно. Пощёчины отвешивали. Один «следователь» отчего-то щипаться начал, кожу выворачивать. Сильно, подлец, крутил, тут уж было больно по-настоящему!
Никакие ответы во внимание не принимались: каратели твердили только одно и то же: «Никакой ты не журналист! У тебя поддельные документы. Ты — вражеский шпион». Ну, агент «Путина-Суркова» — это уж так, дежурно…
Видя, что Александр стоит на своём (а ещё бы — иное поведение грозило крупными неприятностями, вплоть до смерти, а смерть, как говорится, — достаточно крупная неприятность), главный из допрашивающих начал психовать. Велел найти швабру, долго тряс ею перед носом задержанного, грозился вогнать её в зад по самое горло. Потом придумал идею получше, стал стращать казнью на колу: «Тут у нас фронт, законы тут свои. Мы тут пару сепаров недавно на палю подсадили — ох, как они извивались! Долго умирали…»
Потом и вправду распорядился заготовить кол, с наслаждением продемонстрировал его Александру.
В иной ситуации посмеялся бы, пожав плечами: обычной палкой с заострённым концом угрожают. Но сейчас было не очень смешно. Совсем не смешно было, если признаться. Как-то вот верилось, что «укроп» может реально воткнуть её в человека.
В каком-то фильме Александр видел, как казнили на колу. Действительно, сидит человек анусом на острие, сползает потихоньку вниз, пропарывая себе внутренности, — а под ним пируют, смеются и поднимают бокалы его враги. Да уж, обидно так помирать. Унизительно…
Потом «следователь» куда-то вышел, вернулся злой. Сильно, жестоко ударил пленного носком берца по рёбрам. Александр слетел в табурета и некоторое время корчился в ногах у мучителей, не умея даже набрать воздуха в лёгкие. Блин, как больно-то! Если рёбра сломал, каюк мне — в условиях фашистского концлагеря с этим не выжить. А понятие фашистского концлагеря и поведение этих уродов вполне совпадали.
Они и были — чистые эсэсовцы. Даром что по-русски говорили…
— Получи, гнида кацапская, — зло прохрипел допросчик. — За весь украинский народ получи… И радуйся, пёс, что забирают вас отсюда. Только не сильно радуйся: там вас допросят уже по-настоящему! Молить будете о смерти!
Честно говоря, Александр про себя уже решил, что и сопротивляться не будет ей, смерти-то. Преданный собственным начальством, оказавшийся в ситуации безвыходной, приуготовляемый своими тюремщиками к чему-то явно позорному, он бы сейчас смерть и предпочёл.
