Добро пожаловать в Систему – новый дом для погубившего Землю человечества. Здесь жизнь людей стала короче, смерть приобретает все новые формы, а концепция Бога отброшена в пользу новой религии: «ПослеЖизни», социальной сети, которая обещает подписчикам воскрешение – если за них проголосуют другие пользователи. В этом будущем на бесплодной планете Геенна встречаются два мальчика – гениальный математик и сын криминального босса. Они еще не знают, что их дружба изменит человечество навсегда. На терзаемом ветрами Хладе писательница, расследуя серию убийств, сталкивается с заговором невероятных масштабов. Простой ремонтник, переживший нападение маньяка, становится одержимым смертью, а значит – идеальным кандидатом для опасной работы на буровой платформе, добывающей ценный ресурс из недр планеты. Все эти истории, как и судьбы тысяч людей, сплетаются воедино, и все они зависят от того, что случится в этом комплексе, затерянном в вечно штормящем море, полном саркофагов с мертвецами, ожидающими своего второго шанса.
Посвящается Тине, Джорджии, Алексу
Добро пожаловать на «ПослеЖизнь».
Вы выбрали субъекта [xx] (доступ ограничен).
Имя субъекта: Алеф Сельсиор.
Состояние субъекта: не указано. Физическое состояние –
Особое примечание: данный субъект недоступен для голосования. Эта Жизнь не завершена и открыта только для просмотра. В настоящий момент она недоступна для программ случайного поиска «ПослеЖизни».
Пожалуйста, выберите критерии просмотра:
Спасибо. Ваш выбор – «Ключевые события».
Спасибо. Ваш выбор – «В хронологическом порядке».
Спасибо. Ваш выбор – «С комментариями».
Пожалуйста, подтвердите критерии просмотра.
Спасибо. Ваш выбор – ключевые события жизни Алефа Сельсиора В хронологическом порядке С комментариями.
Меня зовут Алеф Сельсиор. Я – единственный ребенок.
Я родился и вырос в поселке в закрытом обществе планеты Геенна. Поселок назывался ИерСалем. Мой отец, Савл, был статистиком в небольшой бинарно-консалтинговой фирме. Марита, моя мать, пела в церковном хоре и пекла печенье.
Мне сложно вспомнить большую часть своей жизни до прибытия Пеллонхорка и его матери. Возможно, причина в возрасте – он появился, когда мне было восемь, – но я думаю, что на самом деле в том, что он налетел на нас словно грозоворот, все изменил и погрузил то, что было до него, в непроглядную мглу.
Единственное мое воспоминание из времен до Пеллонхорка – это прилет на Геенну оркреста. Я вспоминал это событие так часто, что чувствую себя ребенком и стариком, мудрым и наивным одновременно, – хотя, если подумать, я всегда так себя ощущал.
Чтобы услышать оркрест, мы отправились в городской собор; дорога заняла целый день. Если не считать колебальных, музыка на Геенне ограничивалась псалмами и гимнами; к тому же, разумеется, планета была отрезана от Песни, которую называла порносферой, поэтому оркрестовая музыка была для нас в новинку. Естественно, во время пребывания на Геенне оркресту разрешалось исполнять только богоугодную музыку. Псалмы и гимны.
Мы отправились в город на бусе. Я был так взволнован, что едва мог сосредоточиться на предотлетных молитвах и проговаривал их без чувства. Помню, что корил себя из-за этого, когда мы попали в турбулентность, и еще помню, что священник в капсуле обвиняюще на меня смотрел. Я знал, что если мы разобьемся, случится это из-за меня, но он ничего не сказал, и я провел остаток пути в отчаянной молитве.
В городе мы прокатились вдоль реки на циклолете. Я никогда раньше не бывал на циклолете, или на реке, но помню лишь одно – как молился, чтобы защитный купол не поддался вихрящемуся газу и чтобы грязь не утянула нас прямиком в ад.
Собор был огромным стадионом. В остальной Системе такие места отводились под спорт. Конечно, я уже видел собор на монитории, дома и в церкви, но сидеть на трибуне в окружении десятков тысяч прихожан было словно попасть живым на небо. Наша иерсалемская церковка уместилась бы в самом центре поля, и травы вокруг было бы столько, что я не смог бы докинуть до нее мячом. Огромный стадион был открыт небесам, и с неба над нами облезала шелуха – тучи разворачивали свои кошмарные обличья, дьявол искушал нас вообразить худшее. Помня, чему меня учили, я не поднимал взгляда. Было видно, где убрали обычно стоявшие вокруг центрального овала шесты: в глаза бросались пятна обожженной земли. Пока мы ждали оркреста, стадионная монитория показывала записи исторических раскаяний. Раскаяний в вероотступничестве, в идолопоклонстве, в ереси, а иногда – в обычном уголовном преступлении.
Теперь я вспоминаю тот день – и не могу поверить. Так странно. Я думаю о своем раннем детстве – до Пеллонхорка – как о времени невинности. Геенна звала себя невинной планетой, и ее священники рьяно защищали эту невинность.
Но что такое невинность? Может ли человек открыть глаза, посмотреть на мир и остаться невинным? Может ли человек закрыть глаза, чтобы не видеть жизни, и назвать себя невинным?
А я могу, оглядываясь на все то, что видел и делал? И кто будет мне судьей? Тот, кто не понимает, судить не может.
Атмосфера в соборе была восхитительной. Потрясающее ощущение единства. Я сидел на высокой трибуне между родителями и держал их за руки. Моя мать разрумянилась. Глаза отца сияли. Я смотрел на поле, зачарованный. Как странно было видеть там не кучку приговоренных, а кого-то другого. Когда музыканты взялись настраивать инструменты, воздух пронизали ноты. Даже сейчас я помню идеальную беспорядочность этих звуков, отсутствие структуры в нотах и аккордах. Свободу.
