Плати полностью

Питер умел выключать звук. Стоишь на ветру — и слышишь, как дышит камень. Дождь идёт, но капли будто падают в вату. У Невы гудят баржи, и слышно, как скрипит под ногтями песок. Город иногда закрывал рот миру — ровно, без объяснений.

Сергей Никитин нёс пакет с пустыми банками. Цветмет выручал, пока платили нерегулярно. Во дворах-колодцах иногда попадались подвалами медные жилы, латунные клеммы. Дом стоял под снос; сетка провисла, объявления распухли и отлипали. Из приоткрытой железной двери тянуло ровным холодом — как из шахты лифта, где всегда пахнет водой и железом.

«Может, повезёт», — сказал сам себе и спустился.

Лестница шуршала песком. Подвал пах плесенью, мокрой известью, ржавой водой и старым цементом. Луч телефона прошёл по щербатому кирпичу, по обрывкам проволоки, стеклянной крошке у стены. В углу, среди тряпья и ржавых банок, лежало узкое тёмное — кожаный браслет. Потёртый. Зелень на застёжке.

Он поднял. Холод вошёл в пальцы — тонкой иглой — и медленно пошёл к запястью. На секунду словно рядом втянули воздух.

— Плати, — тихо сказали за спиной.

Он обернулся. Никого. Капля на трубе набрала вес и не сорвалась. Пыль скрипнула под подошвой. Он сунул браслет в карман, выдрал из стены пару медных жил — и вышел. Дождь делил воздух на нитки. Город приглушил всё лишнее.

Утром он надел браслет. Опоздал на стройку — начальник сам приехал позже, махнул рукой.

— Серёг, без претензий. Пойдёшь в тёплый блок?

— Пойду.

— Вот и хорошо.

В тёплом блоке пахло мокрой фанерой и растворителем, воздух шипел от тепловых пушек. К вечеру ведомости «вдруг» сошлись в его пользу. На Садовой, «по мелочи», — банк его. Любая копейка в кармане греет.

На следующий день у напарника рука в гипсе. Оступился на лестнице — «до свадьбы заживёт». Смену отдали Сергею. В бытовке, где пахло мокрой ватой и перегретым электрочайником, прораб швырнул на стол накладные.

— Никитин, ты быстрый. Предложение есть. Реставрации. Чище, деньги другие.

— Беру.

— Завтра к семи, адрес пришлю.

Ночью, закрывая дверь, он услышал рядом:

— Плати.

Голос был обычный. Это пугало больше.

Новая бригада работала на старых домах. Лифт-«ракушка» шипел, как котёл; пахло мокрой штукатуркой, пылью книг, гвоздичными пробками от древних банок. Начальство перестало видеть мелкие косяки. У киоска — счастливый «на сдачу». Комната на Васильевском сменилась на квартиру побольше: крашеные полы, батареи шипят, из окна видно голые тополя и серый двор, где по утрам метут под дождём.

Иногда — в трамвае, в отражении окна — напротив сидел силуэт. Моргнёшь — сиденье пустое. У кассы магазина — узкая спина в очереди; отвёл взгляд — никого. На лестничном пролёте — тень на стене, а человека нет. Во дворе — мокрый след на бетоне, будто кто-то стоял и долго смотрел. Он не задерживался. Дошёл — закурил — забыл.

Вечером один раз нашёл на лестнице чьи-то кожаные перчатки, шитые, хорошие. Подумал про сдачу в бюро находок — и странно ясно услышал:

— Оставь.

Он положил перчатки обратно и прошёл мимо.

Первый ужин — узкий круг, небольшой зал, стекло и приборы, мягкий гул разговоров, запах мокрой шерсти с пальто. Мужчина напротив спросил:

— Вы из реставраторов?

Сергей кивнул.

— Говорят, вас будут двигать выше.

Он сказал это как «северо-западный ветер», и повернулся к соседу. Сергей поднял бокал. В отражении на дне мелькнула фигура — без лица. Моргнул — пусто. Из коридора тянуло холодом, как из подъезда зимой.

Через месяц он купил подержанную машину. Салон пах чужими духами и прогретым пластиком, на стекле оставались дуги дворников. Браслет холодил запястье, как металл зимой.

В тот же период Виктор сорвался в шахту лифта. Глухой удар, потом долго — ничего. Пустой табурет в курилке, чёрный мешок, фамилия в списке. На похоронах Сергей снял браслет, переложил в карман. Вечером влетел в яму, которую проезжал сотни раз: кузов хрустнул, колесо ушло внутрь, фара размазалась грязью. Он сидел на обочине, пар шёл изо рта, и слышно было только, как вода стекает по арке. Больше — ничего.

Наутро вернул браслет. Так было… ровнее.

Документы собирались сами. Подписи возникали там, где вчера было «потом». Его звали на разговоры, на обеды. Фамилия мелькала в заметках. Лестница шла вверх тихо, без скрипов.

В салоне машины радио играло фоном; поверх — иногда, как помеха, одно слово:

— Плати.

В лифте — между этажами:

— Верни.

На кухне — между каплями:

— Отдай.