- А потом я уехала. Что мне было делать в поселке? Работы нет, ничего нет. Тоска зеленая.
- А друг с машиной?
- И он уехал. Еще раньше, чем я. В Метрополис. Машина у него уже, наверное, другая. Может быть, "Феррари", он всегда мечтал. И ездит на ней другая. И живет с ним другая, и я даже вспоминать о нем не хочу. Все это глупости. И Метрополиса я терпеть не могу. Я там целый год прожила. А поесть у вас что-нибудь найдется? Погодите, у меня деньги есть. - В сумочке Ивонны, действительно, обнаружилась не слишком толстая пачка мятых фиолетовых десяток. - Мы же в гости пришли, не предупредив, - она улыбнулась. - Объедим хозяина.
Протянув деньги Когану, Ивонна забирается с ногами на продавленный диван, подбирает их еще выше, сворачивается калачиком, и вдруг, к замешательству дворника, засыпает, отвернувшись лицом к стене. Так засыпают от очень большой усталости в доме у друзей. Сумочка падает на дощатый пол. Из нее вываливаются карточка собеса, медицинская карточка, губная помада и коробочка с презервативами, украшенная фотографией целующейся на морском берегу романтической пары. Из под кожаной юбчонки Ивонны виден край розовых трусиков с кружевами в промежности.
- Откуда вы взяли это существо, Редактор? - спрашивает Коган, накидывая на спящую белое, пожелтевшее от времени покрывало.
Обернувшись на звук шагов по лестнице, он не поверил своим нетрезвым глазам. Длинное, плавное платье лилового шелка было на похорошевшей Сюзанне, и волосы ее лежали ровными волнами, и запах духов - тех самых, что десять лет назад - мгновенно заполонил подземную комнатку.
- Здравствуйте...- осеклась гостья, растерянно посмотрев на спящую. Впрочем, обстановка была самая целомудренная. Ивонна свернулась калачиком под белым покрывалом. Коган, морщась и покряхтывая, маленькими глотками одолевал свою водку, Гость по-домашнему похрустывал малосольным огурцом. Вид у обоих, заметим, был уже довольно снулый.
- Чем обязаны? - сощурился Коган. - Чем обязан скромный дворник и не менее скромный редактор появлению в этой сиротской дыре столь обаятельного создания?
- Не паясничайте, Коган.
Она прошла к распахнутому окну, прорубленному почти вровень с землей. До молодых ростков бурьяна, заглядывающих в комнату, еще не добрался дворник, отвлеченный нежданными гостями, и на подоконнике лежал толстый слой нездоровой городской пыли вперемешку с пухом одуванчиков и мертвыми мухами.
- Как отвратительно, - пробормотала Сюзанна. - Как нелепо, Господи помилуй. Почему вы ушли из дому, Иосиф?
- Попросили, вот и ушел. - отвечал Коган с неожиданной грубостью. - Отъелся, приоделся. Что еще бродяге нужно. Вот и посчитали, вероятно, что зажился на казенных хлебах. Но я не обижаюсь. Честное слово. Сами понимаете, Новый Свет. Как пригласили, так и выгнали.
- А я беспокоилась, в полицию звонила. Приезжала сюда вчера, но вас не было дома. И ты, Гость, тоже хорош. Будто трудно было набрать мой номер. И зачем вы пьете эту гадость? Слушайте, Коган, вы не могли бы их выгнать? И эту девицу, и нашего общего друга? То есть прости, Гость, - спохватилась она, - не выгнать, а попросить уйти? Ради меня?
- Даже ради вас, - покачал хмельной головою Коган. - Человеческий сон - святое дело. И попробуйте возразить, что это падшее существо - не человек. Оно даже в чем-то и более человек, чем остальные собравшиеся. Впрочем, и вас, несравненная Сюзанна, мы безмерно рады видеть за нашим столом. Хотите водки? У меня еще одна бутылка припрятана. Правда, такая же теплая. Но я не люблю холодной водки. Она придумана на этом берегу Стикса, а мне милее другой, я силюсь его рассмотреть - но не могу. Река оказалась слишком широкой.
Сюзанна нехотя присела на край дивана рядом со спящей. Нищее застолье (хлеб, соленые огурцы, раскрытая банка рыбных консервов) поразительно напоминало ей кухонные пиры многолетней давности в Столице.
- Дорогая моя, милая Сюзанна, - забормотал Гость, перехватив ее взгляд, - сколько раз в нашем богоспасаемом Отечестве за такими столами твое сердечко замирало от причастности к священнодействию? Почему не повторить того же старинного обряда здесь? За тонкими стенами халтурных утопических домов, на неудобных кухнях, в непрочном и сладостном единении свершалось таинство, почти причастие. Каждое слово сияло особенным смыслом, потому что укрепляло братство духа внутренне раскрепощенных узников. Тебя - непосвященную - пускали, чтобы в истории осталось свидетельство человека из другого мира, свободного, но и лишенного тайны. Ты же это ценила, заблудшая твоя душа?
- По глупости, по молодости, - пожала плечами Сюзанна, протянутого мутноватого стакана, однако, не отвергая. - Я изменилась за эти годы, а ты, как вижу, нет. Если у тебя имелась за душой тайна, зачем ты с ней расстался?