– Старуха ворчит и придирается. Мясо, молоко, тарелки! Разобью всю посуду, и конец!
– Не посуду, а веру вы разбиваете! – заявил Мендель, отвлекшись от нот.
– Я раньше вела еврейские дома, где мясо и масло уживались в одной тарелке!
Менделю это показалось забавным, он рассмеялся. Кетлин заявила, что на дурацкий кашрут ей наплевать. Мендель развеселился еще больше.
– Я не намерена слушать насмешки от евреев! Предупреждаю о своем уходе за неделю!
– Ерунда. Никто не смеется над вами. Терпение, и вы освоитесь с нашими привычками.
– У вас у каждого свои привычки. Один соблюдает шабис, другой – нет!
– Делайте, как хочет моя мать, этого будет достаточно.
– Я не понимаю ее тарабарщину. Пусть говорит по-английски, как христианка!
– Если у вас такое на уме, вам лучше здесь не оставаться! – рассердился Мендель.
– Я ухожу немедленно!
– Вы не имеете права!
– Имею! Можете оставить себе мою зарплату!
Звонок в дверь прервал приятную беседу. Явилась Вера Ревендаль с намерением пригласить Давида выступить с концертом в их землячестве. Затем пришел Давид. Приглашение было с радостью принято. Нечаянно брошенное Верой замечание о ее родине, городе Кишиневе, напомнило Давиду о пережитой трагедии. С ним сделалась истерика. Уняв племянника, Мендель собрался уходить.
– Куда ты, дядя?
– А куда мне идти в канун субботы? В синагогу!
– Ах, дядя, как ты привязан к старым традициям!
– Нам нельзя терять точку опоры, дорогой мой Давид.
– Тогда зачем ты в Америке, а не в Палестине?
– Мне некогда объяснять, – гневно ответил Мендель и исчез за дверью.
Из своей комнаты вышла Кетлин. По одежде видно было, что она собралась уходить. В одной руке чемодан, в другой – зонт. Давид с удивлением посмотрел на нее. Он не застал решительную ссору, случившуюся между дядей и Кетлин, и не знал о ее намерениях.
– Вы выходите в такую ненастную погоду?
– А кто меня остановит?
– У вас поручение? Давайте, я выполню его!
– Довольно с меня поручений! Я ухожу совсем!
– Кто вас гонит?
– Ваша богобоязненная бабуся меня вконец извела!
– Что могла сделать бедная женщина, которая…
– Я положила масло на мясную тарелку, я смешала посуду, я…
– О, я понимаю, Кетлин! Но она привыкла к этому с детства. Ее отец был раввином.
– Это кто? Священник?
– Что-то вроде. Ее муж сидел над святыми книгами. Она сама справлялась с домом и детьми.
– Муж святоша… Как тяжело одной!
– Он умер. Дети покинули ее. Она осталась без средств к существованию.
– Одинокая старость всем бедам беда. Несчастная старая леди…
– Не такая уж и старая. Она вышла замуж в пятнадцать лет.
– Бедное юное создание…
– Она была ангелом. Ухаживала за больным, прислуживала умирающему.
– И не боялась?
– Она ничего не боится. Она боится только за меня.
– Святость во плоти!
– Она так добра ко мне! Я помню ее пасхальный пирог, мацу, смоченную изюмным вином…
– О, мацу я знаю! Восхитительный вкус со сладким вином!
– Дядя купил ей билет до Америки. Но она одинока и несчастна в непонятной ей стране.
– Ах, мистер Давид! – в расстроенных чувствах воскликнула Кетлин.
– В этот субботний вечер она будет сидеть одна, смотреть, как убывает огонь в камине.
– Ах, мистер Давид!
– Камин остынет. Дрожа, она поплетется в свою комнату, печальная, с мыслями о смерти.
Жалостливое сердце Кетлин не выдержало, она разрыдалась.
– О, мистер Давид! Я не буду смешивать посуду! Клянусь, не буду!
– Конечно, Кетлин. Спокойной ночи.
Кетлин яростно сорвала с себя пальто, скинула шляпу, бросилась к камину – поддержать угасающий огонь…
3. Веселый Пурим
Юный скрипач и начинающий композитор Давид Квиксано эмигрировал из России в Америку и поселился в доме Менделя, своего нью-йоркского дяди. Давид – музыкальный самородок. Это вместе и радует, и тревожит Менделя. Он мечтает, чтобы одаренный племянник достиг музыкальной славы, а не повторял бы его серую карьеру ординарного дирижера и учителя музыки. Мендель хочет отправить Давида в Германию – овладевать искусством композиции.
Вера Ревендаль, душа русского землячества в Нью-Йорке, обрела за океаном убежище от гонений царских властей. Случай свел ее с Давидом, и она пригласила его выступить с концертом в ее епархии.
Ирландская девушка Кетлин прислуживает в доме Менделя. Рвением и трудами она освоила малопонятные для христианки иудейские традиции и кашрут.
Обаяние Давида совершило чудесные превращения в головах женщин. Вера и Кетлин быстро, безболезненно и необратимо расстались с антиеврейскими предрассудками.
– Давид! – взывает Мендель, пытаясь привлечь внимание юноши.
– Минутку, минутку, дядя! – восклицает племянник, погруженный в сочинительство.
– Давай поговорим серьезно, наконец!
– Наконец? Да, да… я обдумываю финал симфонии. Сейчас я раб вдохновения!
– Добрая новость, Давид. Мисс Ревендаль приведет кое-кого, и…
– Потом, дядя… – рассеянно обронил увлеченный творец.
– Давид, есть надежда, что тебя пошлют учиться в Германию!
– Я видел, как дети салютовали нашему флагу! – выкрикнул Давид, записывая ноты.
– В молодости и мне казалось, что весь мир ликует вместе со мной…
– Я слышал голоса детей, покинувших страны тирании! У меня слезы стояли в глазах!
