— А не кажется ли вам, Парлетт, что это — ещё один пример «второго слоя»? — тихо заметил Ватере. — Заполучив Консула и его память, Орден приобретет возможность прикоснуться к целому ряду имперских тайн, что может весьма негативно сказаться на нынешнем шатком мире, пребывающем в целости только лишь за счёт индарского оружия? Устранение Блайта могло бы ликвидировать один из возможных камней преткновения во взаимоотношениях между нашими странами, способствуя исполнению целей Зорана.
— Я думал над этим, — Квестор ухмыльнулся, явно польщённый этой репликой, — и пришел к выводу, что этот «второй слой» также учтен убийцей. Но тут есть нюанс… дело в том, что я лично знаком с Ульфандером Зораном и довольно неплохо представляю ход его мыслей. Столь грубое убийство на первый взгляд вполне в характере Комтура, склонного решать проблемы силой оружия — на первый, подчеркиваю, взгляд. Но на самом деле Зоран не слишком любит пачкать руки… Сейчас Индар достаточно силен, чтобы просто потребовать головы Блайта… и признайте, Вершитель, вы ведь не найдёте достаточно аргументов отказать Кругу Рыцарей?
— Почему ты так думаешь? — буркнул Метиус более для порядка, чем намереваясь ввязаться в полемику.
— Потому, что, как сказал уважаемый магистр Ватере, смерть Блайта — человека, способного изрядно расшатать установившийся баланс — в полной мере соответствует интересам Зорана в части сохранения мира.
АрГеммит скривился, словно от зубной боли. Дега был, как обычно, прав. Блайт — ценный приз, но ещё и оружие, а Зоран пообещал свернуть шею всякому, кто попытается нарушить равновесие. Ради головы одного потенциально опасного человека упрямый Комтур вполне способен бросить на избитую Инталию свои стальные клинья. Особенно если учесть некоторые истоки появления Ультиматума.
— Таким образом, Империя?
— Да, — коротко подвел черту под докладом Дега.
— Хорошо… значит… — Метиус хищно ухмыльнулся, — Значит, будем считать, что в убийстве виноват Индар. Инталия понимает позицию Круга Рыцарей и не намерена обвинять его в данном преступлении, хотя и выражает неудовольствие… неофициально. Никаких резких заявлений, но пара завуалированных упреков в приватной беседе. Если Император хочет нашей реакции — он её получит. Но не такую, какую ожидает. Дега, улики уничтожить, тем, кто их видел, расскажи о пользе молчания… и о возможных последствиях.
Парлетт коротко кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь.
Ватере некоторое время с преувеличенным вниманием рассматривал вино в своём бокале, затем сделал маленький глоток, причмокнул и блаженно сощурился.
— Знаете, Метиус, одна из причин, по которой я всё ещё торчу в Торнгарте, это изысканное великолепие вашего винного погреба.
— Знаете, Арай, — в тон ему ответил хозяин кабинета, — неуёмные похвалы пыльным бутылкам вызывают у меня временами некоторое раздражение. Вы, как только что заметили, торчали бы здесь и в том случае, если бы к столу в Обители подавали исключительно уксус.
Огненосец усмехнулся, давая понять, что намерен игнорировать раздражение хозяина, понимая его природу и, в какой-то мере, разделяя беспокойство Вершителя. И сделал ещё один глоток — да, его пребывание в столице Инталии диктовалось политической необходимостью, но ничто не помешает магистру совмещать полезное с приятным.
АрГеммит бросил короткий взгляд в окно. Над Торнгартом вовсю властвовала непроглядная ночь, едва рассеиваемая светом масляных ламп, установленных на наиболее значимых улицах города. Расточительно… к примеру, в том же Броне никто и не задумывался об освещении улиц, а что до всяких лихих людей, любящих проворачивать свои делишки во мраке — так на то есть Тайная Стража. Вот пусть и отрабатывают получаемое жалование. Торнгарт — иное дело, здесь расположена Обитель, здесь правит бал Эмиал, и фонари, всю ночь жгущие не самое дешёвое масло, лишь демонстрация того очевидного факта, что и с приходом ночи свет Эмиала остается с инталийцами.
— Время позднее, — Метиус снова уселся в кресло. — И день выдался не самым лёгким. Арай, может, мы перейдём к делу? Насколько я понимаю, у тебя появились вопросы, которые нельзя задать в присутствии посторонних?
— Для начала — только один вопрос.
Магистр Альянса отставил в сторону пустой бокал, некоторое время молчал, словно подбирая слова, затем, внимательно глядя в лицо арГеммиту, поинтересовался с деланным равнодушием:
— «Жало» или «Коготь»?
Метиус дрогнул. Чуть заметно, а для менее искушенного в подобных вопросах человека, и не заметно вовсе. Ему очень хотелось поднять в удивлении бровь, изобразить непонимание, поинтересоваться, что именно имел в виду глубокоуважаемый Первый Советник Альянса, правая рука Ректора Лидберга… а если уж принимать во внимание реалии, то — фактический глава Алого Пути, поскольку немощь Лидберга заставила того в последние пару лет практически устраниться от управления Альянсом. А когда тот пояснит свою мысль — рассмеяться, упрекнуть собеседника в склонности к мистике и старым легендам… налить ещё вина, поболтать о чём-нибудь малозначимом.
