Это Таша и сама заметила. Гуранская пища традиционно была напрочь лишена остроты, да и ароматных трав принято было класть совсем чуть-чуть. Удивляться тут было нечему, в Империи пряности, доставляемые, в основном, из Кинтары, считались предметом роскоши и, следовательно, не были угодны Эмнауру. В самом же деле, если обыватель потратит свои гроши на перец, то деньги эти лишь приезжих торговцев обогатят. А жрецы Эмнаура предпочитали, чтобы жители Империи лишние деньги не просаживали на чревоугодие, а несли в храмы.
— Ты меня уже убедил! — рыкнула Таша, чувствуя, как рот наполняется слюной.
Инталия, традиционно, считалась главным потребителем произраставших в Кинтаре специй. Стол дворянина без острых приправ представить себе было сложно, да и в не самых зажиточных домах сдобренное перцем мясо не было такой уж редкостью. Девушка вдруг поняла, что ей до смерти надоела местная кухня и если прямо сейчас она не попробует чего-нибудь эдакого — кому-то точно не поздоровится.
— Правда, — продолжал Ангер, продолжая разыгрывать из себя молодого и мало чего в жизни повидавшего парня, — по слухам, народ там собирается разный. Благородные господа предпочитают еду поизысканнее, для простонародья выходит дороговато.
— Плевать! — хмыкнула она презрительно, понимая, к чему клонит спутник. Если отвести в сторону людей богатых и откровенную нищету, то что можно получить в остатке? Искатели приключений, солдаты, мелкое дворянство, торговцы, чиновники, быть может — безликие или ночные братья. Будет на что посмотреть.
Прославленные «Катышки» нашлись не так быстро, как хотелось бы, хотя Таша была совершенно уверена — Блайт нарочно вел её к вожделенным специям не самой прямой дорогой, продолжая изображать из себя человека, впервые посетившего Хольм. Несколько раз дотошно выспрашивал дорогу (по меньшей мере дважды, как следует расспросив горожанина, вёл спутницу в сторону, противоположную указанной), крутил головой, выискивая нужную вывеску. Вывеска, кстати, выглядела необычно — чаще всего хозяева таверн вывешивают над входом что-нибудь яркое и бросающееся в глаза. Рисунок жирной свиньи, петуха с цветным хвостом и броским гребнем, призывно изогнутую рыбу и так далее — вывеска должна сразу давать понять, что именно здесь путника накормят (попутно изящно облегчив его по части денег, но не рисовать же над входом опустевший кошель). Над широкими дверями «Катышков» было изображено нечто… белесое и бесформенное, правда, украшенное стилизованным изображением дымка — мол, горячее. Впрочем, вывеска — вывеской, а запахи — они сами за себя говорят куда лучше самой старательной мазни.
Внутри хвалёная таверна оказалась неожиданно просторной, двухъярусной — над привычным залом, где посетители отдавали должное кулинарным талантам хозяина, шёл неширокий балкон — то ли для жаждущих уединения, то ли просто для более обеспеченных клиентов, считающих для себя недостойным столоваться вместе со всяким простонародьем. Пусть публика здесь, на первый взгляд, выглядела позажиточней, чем в иных заведениях — всегда найдётся человек, готовый облить презрением окружающих.
Зал, несмотря на ранее время, был почти полон.
У стены слева от входа поглощала знаменитые катышки, обильно смачивая каждый кусок вином, компания из десятка мужчин самого что ни на есть бандитского вида. Если можно было бы вешать людей только лишь за то, как они выглядят, то эти лихие парни явно готовы были свести близкое знакомство с петлёй.
Справа устроилась шумная и уже практически в дым пьяная компания, судя по нарядам — приказчики и старшие слуги из небогатого торгового дома, наверняка местные, поскольку только урожденные гуранцы испытывают стойкий пиетет к коричневым, серым и буро-зелёным тонам в одежде. Словно любая яркая деталь — персональное оскорбление Эмнауру.
Чуть подальше вовсю наливались пивом четверо воинов городской стражи, порядком отекшие морды которых свидетельствовали, что их дежурство окончилось, как минимум, прошлым вечером. Тарелки перед ними давно опустели, а вот здоровенный жбан с пенным напитком, явно не первый и не последний, полностью поглощал их внимание — никто из солдат не оглянулся в сторону вошедших.
Толстый и вызывающе одетый мужчина с окладистой бородой, пронизанной серебряными нитями, вальяжно вкушал шедевры местной кухни, не забывая время от времени прикладываться к кубку — вино ему подливал явно собственный слуга, одетый попроще, но, применительно к господствующему в Империи стилю, всё равно нарочито ярко. После каждого глотка толстяк демонстративно морщился, давая понять, что местное вино с кинтарийским и рядом не стояло, и что он оказывает немалую честь и этому заведению и Империи в целом, раз уж снисходит до дегустации сего приземлённого напитка.
