Там было по меньшей мере полсотни перекрестных ссылок - каждая последующая безумнее предыдущей. Я вытащил все папки и ящики, набитые бумагами. Его писульки представляли собой неразборчивые каракули, торопливо на-царапанные на каких-то клочках, чаще всего бумажных салфеток, промокашек, меню, этикеток. Иногда это была всего лишь фраза, которую обронил кто-нибудь из его приятелей в разговоре в поезде подземки, иногда зачаточная мысль, промелькнувшая у него в голове, когда он сидел в сортире. Иногда это была страница, выдранная из книги, ее название, автор и издательство непременно записаны, как и день, когда он наткнулся на эту книгу. Тут была и библиография по крайней мере на дюжине языков, включая китайский и персидский.
Меня ужасно заинтересовала одна странная карта; я хотел как-нибудь порасспросить его о ней, но так и не собрался. Насколько я мог судить, это была карта одной из областей Лимба, первого круга ада, составленная по описанию медиума во время спиритического сеанса. Она походила на топографическую карту дурного сна. Названия мест были написаны на языке, который вряд ли кто мог понять. Но Карен приложил их приблизительный перевод на отдельных листочках. «Примечания» гласили: «Нижеследующий перевод названий в четверичном декане Дева-чана предложен Де Квинси через мадам Икс. Говорят, Колридж перед смертью подтвердил их подлинность, но бумаги, в которых приведены его доказательства, в настоящее время утеряны». Единственное, что было известно об этой сумеречной области потустороннего мира, - это то, что в ее пределах собирались, вероятно воображаемо, тени столь разных и интересных личностей, как Пифагор, Гераклит, Лонгин, Вергилий, Гермес Трисмегист, Аполлоний Тианский, Монтесума, Ксенофонт, Ян ван Рейсбрюк, Николай Кузанский, Майстер Экхарт, св. Бернард Клервоский, Ашока Великий, св. Франциск Сальский, Фенелон, Чжуан-Цзы, Нострадамус, Саладин, Папесса Иоанна, св. Винсент де Поль, Парацельс, Малатеста, Ориген, а также кружок женщин-святых. Возникал вопрос: что объединяло это собрание душ? Что они обсуждали на таинственном языке мертвых? Может, великие проблемы, которые мучили их в земной жизни, были наконец разрешены? Хотелось знать, может, в общении между собой они достигли божественной гармонии? Воители, святые, мистики, мудрецы, маги, мученики, короли, чудотворцы… Какое собрание! Можно отдать все на свете за то, чтобы лишь день один провести с ними! Но по какой-то мистической причине я так и не спросил Карена о карте. Впрочем, я вообще мало разговаривал с ним о том, что прямо не касалось нашей работы, во-первых, потому, что он сам этого никогда не делал; во-вторых, потому, что затронуть даже пустячный вопрос значило дать ему повод к нескончаемым разглагольствованиям; в-третьих, меня просто приводила в ужас его необъятная, по всей видимости, эрудиция. Я довольствовался тем, что листал книги в его богатейшей библиотеке. Он, без сомнения, свободно читал на греческом, латинском, древнееврейском и санскрите, бегло - на дюжине живых языков, включая русский, турецкий и арабский. Одних названий книг в его библиотеке было достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Поражало, однако, то, что его невероятная эрудиция почти никак не проявлялась в наших с ним ежедневных разговорах. Порой у меня возникало такое чувство, что он считает меня полным невеждой. А то он вдруг ставил, приводя меня в замешательство, такие вопросы, на которые смог бы ответить разве что Фома Аквинекий. Порой он производил впечатление чрезмерно развитого ребенка. Он был почти начисто лишен чувства юмора и воображения. Внешне это был образцовый муж, который всегда готов потакать прихотям жены, всегда рад услужить ей, всегда заботлив и надежен, а временами в хорошем смысле галантен. Я постоянно спрашивал себя, каково быть замужем за этой живой счетной машиной. В случае Карена все происходило по расписанию. Совокупление, несомненно, тоже. Может быть, в его картотеке хранилась тайная карточка, напоминавшая, в какие дни должно совокупляться, с заметками о результатах- духовных, моральных, ментальных и физиологических.
Однажды он застал меня с книгой Эли Фора в руках, которую я обнаружил в его библиотеке. Я только что прочел первый абзац главы об «Истоках греческого искусства»: «Лишь при условии, что мы уважаем руины, что мы не перестраиваем их, что, вопросив, какую тайну они скрывают, оставляем их покрываться прахом веков и человеческим прахом, наслоениями отходов, кои когда-то были растениями и народами, этой опадающей листвою вечности, - лишь при этом условии их судьба может взволновать нас. Посредством их мы прикасаемся к глубинам нашей истории точно так же, как через скорби и страдания, сформировавшие нас, приникаем к корням жизни. Созерцание руин причиняет боль только тому, кто не способен ощутить своей с ними связи из-за участия в агрессии настоящего…» подошел» едва я кончил читать абзац.
- Ну и ну! - воскликнул он. - Ты читаешь Эли Фора?
- Почему бы нет? - Мне было непонятно его изумление.
Он поскреб в затылке, помялся и неуверенно ответил:
