«Тетенька, кажется, довольно молодая. От пояса и ниже она перемазана чем-то, очень похожим на засохшую кровь. Ребенок совсем маленький (что б я в этом понимал?!). Кто это может быть? Уж не та ли, что кричала ночью на том берегу? А это плод, так сказать, ее мучений, источник радости материнства. Но почему здесь? Ну… А почему, собственно, я решил, что это место именно и только для меня? Может быть, загон предназначен для любого, кто отмечен нечистотой, скверной, угрозой для окружающих? Например, для только что родившей женщины. Пожалуй, это логично (точнее пра- или псевдологично). А почему ребенок голый? Он же замерзнет! Нет, пожалуй, не замерзнет — читал же… У человеческих детенышей и, кажется, у ягнят есть в организме особая ткань — „коричневый жир“ называется. При охлаждении тела она активно начинает выделять тепло, не давая малышу замерзнуть. С возрастом эта ткань у человека и овец вытесняется обычным белым жиром. А вот у грызунов она сохраняется всю жизнь — везет же им. Впрочем, а почему бы не пофантазировать? Почему не предположить, что исчезновение данной ткани у человека произошло в результате эволюции? Систематическое ношение одежды устранило необходимость иметь в организме источник энергии для оперативного, так сказать, использования. Вот хьюгги, в отличие от лоуринов, ходят практически голыми и ночью спят, не накрываясь ничем. Свои набедренные фартуки они носят явно не для тепла, а из каких-то ритуальных соображений. Так, может, у них этот „коричневый жир“ всю жизнь сохраняется? Мне бы так… А с кроманьонцами, может быть, все и по-другому: этот подвид возник в теплых краях, механизма защиты от холода у него не было, и, продвигаясь на север, ему пришлось одеваться. Ну ладно, это все очень умно, очень научно, а делать-то что? Надо, наверное, что-нибудь сказать ей? Или сначала поговорить с конвойными?»
— Кто это? — спросил Семен.
— Женщина, — совершенно резонно ответили хьюгги.
— Сам вижу! Кто она? Почему?
— Потому что она женщина, родившая ребенка.
— Я и это вижу, черт побери! — начал злиться Семен. — А я-то где теперь должен находиться?!
Конвойные переглянулись, пошептались за пределами слышимости и ничего не ответили.
«Все правильно, — сообразил Семен, — а я опять дурак. Они почувствовали в моем голосе раздражение и устранили его причину — то есть перестали со мной разговаривать. Делай теперь, что хочешь! Ох-хо-хо…»
Он отошел от них и начал настраивать себя на доброту и ласку для общения с женщиной. Пялиться на нее пришлось довольно долго, прежде чем удалось поймать ее взгляд и произнести первую фразу. Это были не столько звуки, сколько мысленный посыл, означающий вопрос или просьбу представиться.
— Шионл, — ответила женщина.
«Вот и думай, что это такое: имя? Статус? Состояние?
— Шионл — это ты? Ты Шионл всегда или только сейчас? Все остальные — не Шионл?
— Я — Шионл… — был ответ.
— Слушай, Шионл, — Семен улыбался доверительно и ласково, — я не знаю ваших правил и обычаев. Расскажи мне о них — я не обижу тебя. Мне можно находиться рядом с тобой, говорить?
Ответ означал примерно: «Можешь и должен». Типа того, что вроде как для того она здесь и находится. Семен уточнил этот факт еще несколькими наводящими вопросами и перешагнул через ограду. Поскольку шкура была занята, он подсунул под зад двойной подол своей рубахи, уселся на землю и стал в упор рассматривать эту парочку.
Личико у молодой мамы, прямо скажем, было далеко от европейских стандартов женской красоты: скошенный назад лоб и подбородок, лишенный подбородочного выступа, делали анфас почти карикатурным, но мимика, глаза… Она как бы светилась изнутри, в широко распахнутых карих глазах застыло… Что? Ну, наверное, то, что называют счастьем материнства.
— Это твой первый? — спросил Семен. — Раньше у тебя не было, да?
— Не было, — сморщила в улыбке лицо женщина, — а теперь есть.
— Это мальчик или девочка?
— Девочка, — гордо ответила Шионл и чуть отодвинула от себя ребенка, как бы демонстрируя его причиндалы.
Крохотное, сморщенное розовое существо с чмоканием выпустило длинный сосок, рыгнуло и принялось шевелить короткими ручками и ножками. Оно явно хотело спать и пыталось устроиться поудобнее.
— Какая она у тебя спокойная, — одобрил Семен, — совсем не кричит. Спать, наверное, хочет, да? Маленькие всегда много спят.
— Тихма хорошая, хорошая тихма, — сказала женщина, подняла ребенка чуть повыше и лизнула в лобик.
— В-э-э, — сказала девочка. — Ву-а-а!
