Вечер прошел тихо. Напитанная влагой земля дышала прохладой, зудели комары, и только густой дым разгонял их. Но, несмотря на тишь да гладь кругом, все же дозорных приглядывать за окрестностями оставил. Зар вызвался сам, жалуясь на бессонницу, что одолела того с того времени, как покинули постоялый двор Вторака. Никто и спорить не стал, всем только на руку. Только мне тоже возвращаться в палатку не хотелось, и одновременно влекло с невыносимой тягой. Гридни разошлись по палаткам, мы остались с Заром у тлевшего костра. Холод начал ощутимо пробираться под одежду, не мешало бы одеться теплее, да плащ прихватить, потому что с приходом темноты надвигались на лес тучи — как бы не полило к утру.
— В такую сырость и волк носа не покажет, — посмотрел Зар в темнеющий лес.
— Для татей как раз такое время и нужно, чтобы врасплох застать и с легкостью обчистить без лишних потерь, — я сел на подстилке, скрестив ноги.
— Откуда же они взялись?
— Они с юга пришли на ушкуях, поэтому нападают поблизости рек, чтоб добро награбленное сгрузить и быстро уйти с места. Видимо, теперь и сюда добрались, — бросил толстую ветку в костер.
— А ведь правда, Карутай же говорил о них!
Я глянул на Зара, вдохнул только, посмотрев в сторону палатки, из которой сочился отблески очага.
— Я сейчас вернусь, — бросил Зару, поднимаясь с подстилки.
— Повезло девчонке одной живой остаться, боги ей благоволят, — Зар тоже поднялся. — Кто такая, так и не признается?
— А с чего ты взял, что она мне должна в чем-то признаться?
— Да так… — качнул головой. — Почудилось. — Я хмыкнул. Но разбираться в этом не хотел, да и не нужно. — По всему убитые гридни из Долицы, — продолжил Зар уже о другом.
— Скорее всего, — согласился я, — других княжеств поблизости нет. Прибудем на место, тогда и разберемся. Сейчас нам бы самим добраться до дома, — взяв пояс с земли, оставил Зара у костра, — сейчас вернусь, оденусь только, — сказал и направился к палатке, сильно жалея о том, что не прихватил нужное сразу — вдруг Сурьяна уже спит.
Но она не спала, хотя уже лежала на сооруженной из жестких хвойных веток постели, застеленной шкурами, укрытая одеялом. Горьковатый запах дыма и еловый смолы окутал, въедаясь в ноздри. Сурьяна поднялась выйти.
— Ты можешь остаться, — остановил ее, — я только переоденусь и уйду.
Сбросив кожух, откопал из вороха свой походный мешок. Сурьяна осталась, закутавшись плотнее в шкуры, не знала, куда себя и деть, верно. Достал верхицу из мягкой, но плотной ткани, развязал пояс, стянув с себя успевшую пропитаться ночной сыростью льняную рубаху. Ощутил, как Сурьяна чувствует легкое стеснение, бросил на нее взгляд, хотя не собирался этого делать, представляя, что ее рядом нет — только плохо у меня получалось. Неровный свет огня играл на ее лице, отражаясь в глазах влажными бликами. Она не отвела взгляда, когда я остался в одних штанах. Скомкав верхицу, бросил ее обратно в мешок. Я сдерживался весь этот долгий день, но преграда, выстроенная мной, рухнула, дав волю пламени, что бурлило во мне все это время, обжигая нещадно. Возбуждение прокатилось по телу дрожью. Сурьяна, сглотнув, медпенно подняла взгляд.
6_5
— Почему ты смотришь? — спросил, поворачиваясь.
Она облизала сухие блестевшие губы и рассеянно посмотрела перед собой.
— Я…
— Ты бы могла отвернуться, — каким-то образом я оказался рядом, взял ее за подбородок, вынуждая посмотреть на меня.
— Я собиралась, — раскрылись ее губы, чуть побагровевшие от прикуса.
— Не верю. Не верю ни одному слову, — склонился ниже, ее запах проникал все глубже, что в глазах темнело, вынуждая напрячься больше, и вся кровь хлынула вниз живота, отяжеляя плоть.
Она старалась смотреть только мне в глаза, а в следующий миг ее ресницы опустились, взгляд остановился на моих губах. Я собрал в горсти ее волосы, склонился еще ближе, касаясь губами ее тонкой, как волосок венки, на виске.
— Скажи, что ты не хочешь меня, и я уйду, — прошептал глухо, потому что горло сжимало от скручивающего желания обладать ею.
Сурьяна молчала, колеблясь, но мне уже был ясен ее ответ — ее дыхание колыхнулось по моей щеки неровно, она пошевелилась, выныривая из одеяла, отдаваясь моим рукам. Ее щеки наливались краской.
— Я хочу, чтобы ты остался, — прошептала очень тихо, будто боялась собственного признания, боялась собственного желания, которое охватило ее тело, делая его горячим, податливым и мягким. Скромная и храбрая Сурьяна.
