С полным ведром горячей пенной воды она вышла в прихожую и вдруг заметила грязные, уже подсыхающие следы у порога от своих сапог. Поставила ведро у входа в гостиную, а сама присела на корточки возле самого четкого следа. Грязь причудливо переплеталась, повторяя узор узкой подошвы. В этом узоре смешалось все, чего сегодня ступала ее нога, и, главное, в нем осталась пыль, которая покрывала скрипучие деревяные полы в тихом темном доме.
На секунду Вера прислушалась, не слышно ли приближающихся к двери шагов, а потом поскребла ноготком черную полоску и облизнула палец, провела языком, собирая горьковатую грязь. «Сие есть тело твое», прошептала она и порывисто перекрестилась. По телу тут же разлилось тепло, и тяжелый воздух квартиры стал казаться легче и чище.
В восемь вечера после неторопливого погромыхивания и приглушенного металлического бряцания ключей на свежевымытом пороге появился Виктор. Замер бесформенным темным силуэтом на фоне освященной парадной, замерла и Вера, поставила в ноги ведро потемневшей после уборки воды. Их отделял пятиметровый коридор, но она тут же почувствовала его запах.
– Опять убираешься? – Виктор закрыл за собой дверь и включил свет в прихожей. Вместо темного силуэта нарисовалась засаленная стеганая куртка, в которой он обычно ездил за город к родителям, спутанная рыжая борода и объемный рюкзак, оттягивающий ему правую руку, – вот, мать с собой наложила – до поста не управимся.
Виктор поставил рюкзак на пол и по-стариковски кряхтя, стал медленно раздеваться. Вера давно заприметила за ним эту привычку, привычку подражать старости. Как ребенок взрослому для ощущения своей важности, так и он бессилию, стонам и кряхтению стариков – для ощущения непогрешимости. Эта привычка не оставляла его и во время редкого секса, после которого Вере всегда становилось невыносимо стыдно и грустно. Виктору тоже, и чтобы спрятать эти чувства, он притворялся стариком. Чтобы не показывать того, чего не мог, как молодой мужчина.
Облепленные липкой грязью резиновые сапоги он снял в последнюю очередь. До этого долго топтался на еще влажном полу, вешал куртку, аккуратно складывал на полке шарф, расправлял на крючке вязаную шапку. А потом, раскрыв в нарочито-громком зевании черный овал рта, окруженный курчавыми рыжими волосками, ушел в гостиную. Скрипнуло кресло.
Вера сливала в унитаз черную от загородной глинистой грязи воду, когда услышала, что муж ее зовет.
– Отец предложил показать тебя отцу Анатолию. У него дочь такая же была. Говорит, чуть ли не по стенам прыгала – так в ней бесы хороводили, – после упоминания бесов Виктор перекрестился и развел руками, глядя на жену, мол, вот так вот.
– А куда делась, раз «была», выздоровела?
– Померла. Не выдержали бесы внутри нее молитвы слушать, ошалели и ее сгубили, – Виктор перекрестился еще раз, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, – в воскресенье после службы поедем. Ты два денечка поговей, чистой надо быть.
– А если и меня сгубят? – Вера наблюдала как плавно поднимается и опускается белый живот мужа, как медленно расширяется его грудная клетка, отводя в стороны мягкие обвислые груди.
– На все воля Божья, – ответил он, не открывая глаз и продолжая дышать как спящий, окутанный безмятежностью человек, но тут же резко открыл глаза, – тебе же подарок от него!
Вера отступила с дороги раньше, чем муж приблизился к ней, и кажется оба остались рады, что не коснулись друг друга. Виктор присел возле рюкзака, зашуршал целлофановыми пакетами, бумагой, запахло копченым, жареным. Свет в прихожей включать не стал, гостинцы наружу не вытаскивал – вытащит, когда жены рядом не будет. Ей все равно говеть. Наконец, он нашел то, что искал и зашел в светлую гостиную с чем-то продолговатым, аккуратно замотанным в шуршащую пленку.
– Вот свечки, отцом Анатолием намоленные! Как на службу пойдешь, ставь их и проси здоровья для себя душевного.
Положив в руки жены небольшой сверток, Виктор, раздразненный запахами из других свертков и позабыв о своей кряхтящей старости, легко подхватил рюкзак и отправился на кухню, прикрыв за собой дверь.
***
Два следующих дня Вера вставала за несколько минут до будильника, завтракала пресной кашей на воде и уходила из дома к началу службы.
Перебегала дорогу, разрывая бесконечный с самого утра, сверкающий фарами, поток. Замирала в переулке, оглядывалась на шумную дорогу, всматривалась в пустынную тихую набережную впереди. Третий день подряд по утрам шел дождь, и прячась в него, незамеченная, она подбегала по жухлой траве к нужному участку. Гулко стучала сапожками по бетонной тропинке и оглядываясь в последний, самый важный раз, заходила в черный, дышащий сыростью, зев. Нащупывала замерзшей красной ладонью шершавую от ржавчины ручку-скобу и только плотно затворив тяжелую дверь, расслабленно выдыхала.
