— Простите, ваша светлость, — облизнул сухие губы Лебиус. — Не удержался. Отдалось… Когда долго смотришь на мир чужим оком, начинаешь воспринимать его как свое собственное.
— Сам виноват. Нужно было беречь присмотрщика и его глаз.
— Виноват. Сам, — не стал спорить Лебиус.
Альфред неторопливо прошелся по зале.
— Значит, Дипольд знает теперь о наблюдении. Что ж, надеюсь, это нашего горячего юнца не остановит, а только распалит.
— Я тоже так считаю, ваша светлость, — поспешил согласиться магиер.
— Высылай нового присмотрщика, — после недолгого раздумья распорядился маркграф. — Нет, вышли сразу пару, а еще лучше — трех. Хотя… Сколько их сейчас у тебя свободных?
— Пятеро. Но к утру, если надо будет…
— Не надо пока — других дел по горло. Но этих шли — всех пятерых. Только пусть будут осторожнее. Не попадают под стрелы пусть.
— Будет исполнено, ваша светлость, — поклонился Лебиус.
Участники военного совета в молчаливом недоумении смотрели то на перепачканный глазной слизью и кровью кинжал Дипольда, то на окривевшего ворона, валявшегося посреди шатра.
— Что это значит, ваша светлость? — первым осмелился заговорить бесстрашный Людвиг фон Швиц.
Барон настороженно уставился на пфальцграфа. Черная медвежья морда с гербовой коты фон Швица скалилась на мертвую птицу.
— Это значит, что Лебиус наблюдает за нами посредством черной магии и таких вот пернатых соглядатаев, — глухо ответил Дипольд. — Это значит, что Альфред Чернокнижник знает обо всех наших действиях. Это значит, что медлить нельзя. И что идти дальше следует скорым маршем, не заботясь о скрытности передвижений.
— Вообще-то, этого ворона мы сбили, — заметил Людвиг. Барон опустил глаза на неподвижный ком перьев.
— Этого — сбили. Но ему на замену пришлют других.
— Может быть, приказать стрелкам…
— Не нужно, — отмахнулся Дипольд. — Это не поможет. Чтобы следить за перемещениями наших отрядов, птице вовсе не обязательно приближаться на расстояние арбалетного выстрела. К тому же лазутчиками Альфреда могут оказаться не только птицы. Волки, крысы, змеи, да мало ли какие твари!
Человеческий глаз на паучьих ножках, к примеру. Или ухо с крыльями шмеля. Да, трудно даже вообразить такую мерзость. Но это вовсе не означает, что Лебиусу не под силу создать нечто подобное. С прагсбургского колдуна станется… А всю живность — малую и великую — от войска стрелами и пулями не отгонишь. Не напасешься стрел и пуль на всю живность-то. И, следовательно…
— Единственное, что мы сейчас можем противопоставить осведомленности врага — это скорость и напор, — заключил гейнский пфальцграф.
— Быстро двигаться по Оберланду у нас не получится, ваша светлость, — на этот раз свое слово вставил Арнольд Клихштейн.
Седовласый граф в глубокой задумчивости поглаживал подвешенный к поясу клевец. Изящный, но грозный кавалерийский боевой молот был излюбленным оружием Клихштейна. Крепкая и достаточно длинная рукоять с кожаной петлей на конце. Увесистое навершие, выполненное в форме стального кулака, обхватившего стальной же клин. Граненое и чуть загнутое книзу закаленное острие, способное с одного удара проломить любую броню. А тупым обушком на обратной стороне рейтерхаммера [13] удобно дробить черепа и кости, не прикрытые надежным доспехом.
— Почему не получится? — насупясь, спросил Дипольд.
— Нидербургские равнины кончаются, а горные тропы Верхней Марки малопригодны для передвижения больших войск, — ответил Арнольд. — И потом, обоз… Он тоже нас изрядно задержит в пути.
— Задержит, но не остановит, — тряхнул головой пфальцграф. — Или у кого-то есть другие предложения?
Тишина. Молчание. И…
— Не извольте гневаться, ваша светлость, извольте выслушать. Я тут вот о чем подумал… — неожиданно подал голос и тут же осекся нидербургский арбалетчик, о присутствии которого все уже успели позабыть. Ганс между тем по-прежнему стоял подле мертвой птицы, раскинувшей по ковру черные крылья, и нерешительно переминался с ноги на ногу.
Дипольд скривился. Нет, определенно, этот нидербуржец дерзок сверх всякой меры. Только вот в чем причина такой дерзости? Или он смел до безрассудства, что, в общем-то, не так уж и плохо, или стрелок потерял разум от страха, что гораздо хуже. Страх в военном походе, даже зачатки страха — заразительны, а потому крайне вредны.
— Говори, — пфальцграф все же позволил капитану сказать.
О чем вскоре пожалел.
— Раз уж Лебиус этот… раз он такой… — Ганс покосился на одноглазого ворона, снова поднял глаза на пфальцграфа, затем отвел взгляд в сторону, — раз настолько… раз на такое способен… раз уже сейчас…
Арбалетчик крутил головой в поисках поддержки.
— Ну?! — грозно выдохнул Дипольд.
— Так, может быть, нам лучше…
— Что?! — голос пфальцграфа начинал дрожать. — Лучше — что?!
Стрелок набрал в грудь побольше воздуха и — как в прорубь ледяную, с головой. Затараторил — быстро-быстро:
