При мысли о пище внезапно просыпается голод. Я почему-то забываю, что сама нынче – саранча, поэтому отправляюсь на кухню и лезу в холодильник. Колбаса, сыр, анчоусы из открытой банки – все поглощается одновременно, и тут на пороге Катя с листком бумаги.
– Это что такое? – спрашивает устало.
– Ёный адат, – отвечаю с набитым ртом. Прожевав, повторяю:
– Черный квадрат.
– И что он означает?
– Означает: черный квадрат. Ладно, отдай.
Сразу вспоминается Нина Генриховна, что зашла в палату незадолго до выписки.
– Ты ко мне почему-то не ходишь… – сказала. – А ведь я тебя жду. Если дам тебе одно задание – не будешь возражать?
Я пожала плечами, мол, не возражаю. И тогда на кровать положили листок с нарисованным «дорожным знаком» (так выражался на даче Шишмарева преподаватель истории живописи).
– Это твоя жизнь, – сказала Нина Генриховна. – Да-да, она похожа именно на черный квадрат. Но в твоей воле – вырваться из его границ. Во всяком случае, можно попытаться. Ты попытаешься?
Последовало еще одно пожатие плеч – я уже была одной ногой за порогом клиники и представлялась себе абсолютно здоровой. А зачем тогда вырываться из границ?
– В общем, предлагаю тебе продолжить рисунок. Не убирать черный квадрат, не закрашивать его, а – включить в новую композицию. И так нужно делать ежедневно. Пей свои таблетки на здоровье, но каждый день ты должна выходить за пределы этого мрака. Каждый день, запомни!
Может, потому я и не отдала Генриховну на съедение ненасытному монстру? Все же по-человечески ко мне отнеслась, хоть и предложила глупость. Не буду ничего рисовать! Роды не за горами, я уже чувствую, как набухает мой живот и внутри начинает биться сердце великого и ужасного Бога…
Я опять в самолете, что неизбежно должен разбиться. Моторы гудят напрасно – войдя в штопор и выкручивая гибельную спираль, мы несемся к земле. Закрыть голову? Согнуться в три погибели? Без толку, при падении с чудовищной высоты что ни предпринимай – все равно ты труп! Лучше оглянись и успокойся, ведь рядом в креслах – те же трупы, лишь с виду живые. Надо же: улыбаются, не замечая штопора, еще выпивку с едой заказывают! Один уплетает отбивную, другая хот-дог в пасть засовывает, получается, грядущий удар о землю не тревожит: встанут, отряхнутся и потопают по жизни, продолжая пить-гулять и небо коптить!
Как ни странно, мы выходим из пике, чтобы приземлиться в каком-то городе. Уфф, пронесло! Что за окном? Это не мой город, хотя, если честно, понятия
– Хочу назад! – кричу в ужасе.
– Куда это?! – вопрошают на никаком языке.
– В самолет! Лучше разбиться в лепешку, грохнуться с десяти километров, чем жить в вашем городишке!
– Городишке?! Посмотри внимательно, дебил! Это мега-мегаполис, считай, весь подлунный мир! Так что не дури, Макс, – присоединяйся!
Толпа аплодирует и начинает выть. Что ж, всяко лучше, чем трансляция примитива или тарабарщина на мерзком эсперанто. Войте – сильнее, заливистее, чтобы заглушить глупость и пошлость, вернитесь к животному обличью, если звание человека не оправдали!
На высшей ноте, когда вой режет уши, выплываю из сновидения. В крошечной комнате полумрак, на стене – крестообразная тень от оконной рамы, из угла слышен чей-то храп. Чей? А-а, того, кто меня сюда привез! Моего Джекила, таскающего меня, Хайда, по городам и весям и затащившего сюда, в медвежий угол неизвестной губернии, опять же, неизвестного уезда. Или все наоборот: он Хайд, я Джекил? Не помню,
