«До свидания, дорогой дедушка, я уезжаю на Дальний Восток, чтобы привезти тебе «корень жизни», о котором рассказано в книге Пришвина «Женьшень». Выпьешь ты настой этого корня — и сразу помолодеешь. Ох, как хорошо будет, дедушка: увидим тебя с черной бородой! Ты возьмешь ружье и пойдешь на охоту вместе с отцом Ашота. Ты все хвастаешься, говоришь, что ты и сейчас молод. А вот я тебя и на самом деле сделаю молодым, тогда-то мы и поглядим, каким ты станешь!
Пишу тебе на ферме, под большой грушей, откуда и отправляюсь в свой дальний путь. Возможно, что прихвачу с собою Ашота и других ребят. Этого я еще не решил».
Ребята громко смеялись, прослушав письмо, а Ашот со свойственной ему серьезностью заметил:
— Брось, не надо. Чего доброго, дед и на самом деле подумает, что ты уехал. Начнет беспокоиться…
— Не успеет! Я раньше письма в село попаду! — крикнул Гагик и побежал к почтальону.
Купив конверт с маркой, он вложил в него листок, лизнул полоску клея, прихлопнул письмо, надписал адрес и бросил в ящик.
Да, он был действительно первым корреспондентом! И улыбка гордости осветила его круглое лицо.
Отдохнув в тени старой груши, ребята снова занялись своими телятами — подстригли им шерсть на хвостиках, еще раз побрызгали хлевы какой-то крепкой жидкостью. Пора было возвращаться в село. Взяв свои портфели, рюкзаки, сумки, они тронулись в обратный путь, щедро ода́ренные сыром, лавашем. Ведь это было праздничное утро! Можно ли отпустить детей без гостинцев, которые они к тому же честно заработали?
Праздничные развлечения, звуки барабанов я зурны звали ребят домой, и они вдруг заспешили, засуетились.
Мать Шушик, доярка Ашхен, шедшая куда — то с ведром в руках, остановилась, увидев дочку.
— Ты куда это? — спросила она обеспокоенно. — Осталась бы! Я еще и не повидала тебя толком, тоски своей не утолила.
— Куда? На Дальний Восток! — смеясь, ответила девочка, вспомнив рассказ Ашота.
Как у него тогда горело лицо! И какой это вообще странный парень: на уроках математики спит, а на географии из него прямо искры сыплются.
— Ох, ослепнуть бы твоей матери! — разволновалась Ашхен. — Восток? Какой Восток? Что там есть такого?
— Что? Тигры — те, что живут в снегу, — по-прежнему смеясь, продолжала Шушик и оглянулась на Ашота.
А тот стоял, хмуря брови. Он понимал, что девочка над ним посмеивается.
Ашхен кто-то окликнул, и она, поцеловав Шушик в щеку, ушла, так, конечно, ничего и не поняв. Ребята двинулись дальше.
Но не успели они сделать и ста шагов, как позади себя услышали голос своего сверстника, курда Асо.
— Ты куда? — кричал он на своего пса. — Ах, дохлятина! А за овцами кто глядеть будет?
Но собака упрямо бежала за хозяином.
— А ты куда, Асо? — спросил Ашот.
— В село. Сахару в лавке купить, спичек.
Асо, сын пастуха Авдала, родился на одной из горных дорог во время кочевки скота. В горах и вырос, бродя с отцом вслед за стадами. Он знал только свое село да два — три соседних, а о том, что такое город, и понятия не имел. Впрочем, и в село-то Асо ходил редко, разве только за табаком для отца и какими-нибудь мелочами из лавки.
В дни поздней осени мальчик пригонял на заготовительный пункт овец.
Ему было тринадцать лет. На бронзовом, обожженном солнцем лице, как угли, горели черные, жаркие глаза.
Отцовский колоз — курдский войлочный колпак, обернутый шелковым шарфом, — покрывал его голову, бахрома небрежно спускалась на высокий красивый лоб, на уши. Другой шелковый шарф, старенький, вытертый, стягивал вместо пояса тонкую талию мальчика. Одет был Асо в аба — безрукавку из грубого домотканого сукна — и в широкие полосатые шаровары.
В этом курдском национальном наряде пастушок любил появляться в селе. Один только он так одевался в Айгедзоре, и ему нравилось, что все на него смотрят.
— Ну и хорошо! — обрадовался Гагик. — Пойдем вместе!
Дорога вывела ребят из ущелья на ребро горного кряжа, нисходившего к Араратской долине, и горизонт стал сразу широким-широким.
Оглянувшись, они увидели вдали, в ущелье, у слияния двух сбегающих с гор бешеных речек, красные крыши новых строений молочной фермы.
