— Та моя жизнь ушла навсегда — ее отделяют от нас тысячи миль и целые века. Тот мир дальше от нас, чем звезды, и ныне мы куда ближе к раю, чем к нему… Странно думать, как нас, вас и меня, принесло к этим скалам. Год назад мы никогда не видели друг друга, никогда не слышали имен друг друга, и все же вы приближались к этим скалам из тюрьмы и по океану, а я двигалась вам навстречу… И они станут местом нашей гибели, и мы умрем вместе, и, быть может, завтра малиновки засыплют нас листьями, как тех малых детей, оставленных на смерть в лесу в старой сказке. Те умершие дети были братом и сестрой. Когда придет наш час, я не буду бояться, ведь я буду с тобой… мой брат.
Лэндлесс закрыл лицо руками.
Тени стали длиннее, и замки из облаков порозовели, хотя солнце еще стояло высоко над верхушками деревьев. Лес наполнился сиреневым светом, и по нему, словно призрачное войско, проскакало стадо оленей, направляющихся к ближайшему солонцу. Они скрылись из виду, и в наступившей тишине вдруг послышалось испуганное тявканье лисы. Из леса метнулась тень, застыла на опушке под скалистым плато, затем повернулась и вновь скользнула в темноту. Мужчина и женщина, ожидающие под утесами, не заметили ее.
Лэндлесс вдруг поднял голову. На лице его сомнения и мука уступили место непреклонной решимости. Он зарядил свой мушкет и положил его на валун рядом с собой вместе с пороховницей и мешочком пуль. Затем, встав на колени, долго всматривался в раскинувшийся внизу лес. Нигде не было никаких признаков опасности. В кружевной тени под двумя могучими дубами, точно расшалившиеся котята, играли белки, в прозрачном воздухе слышался стук дятла. Лес хранил молчание по поводу тени, которая проскользнула сквозь него, ибо он хорошо умеет хранить секреты.
Лэндлесс привалился к валуну. Он потерял много крови, и из-за этого, а также из-за боли в искалеченной ноге его охватили изнеможение и дурнота. Он стиснул зубы и подавил эту гибельную обморочную слабость, затем повернулся к женщине, которая продолжала стоять рядом с ним, сцепив руки перед собой, глядя на клонящееся к закату солнце и то скорбно сжимая губы, то беззвучно бормоча обрывки молитв. Он позвал ее дважды прежде, чем она ответила ему, обратив к нему свои прекрасные лихорадочно горящие глаза, которые и видели, и не видели.
— Что случилось? — спросила она, говоря как во сне.
— Сударыня, воротитесь на землю, — молвил он. — Я хочу вам кое-что сказать. Выслушайте меня без гнева и с состраданием, как выслушивают того, кто скоро умрет.
— Я слушаю, — отвечала она. — Что вы хотите сказать?
— Вот что, сударыня: я люблю вас. Ради Бога, не отворачивайтесь от меня! О, я знаю, что я должен был оставаться сильным до конца, что мне не следовало вам так докучать. Возможно, с моей стороны, это трусость, но я должен это сказать, я не могу умереть, не произнеся этих слов. Я люблю вас, люблю, люблю!
Его голос сорвался на крик, и в нем звучали долго подавляемая страсть, безнадежное обожание и неистовая радость от того, что он наконец разорвал оковы молчания. Он говорил быстро, невнятно, запинаясь и то пылко простирая к ней руки, то сжимая в кулаках засохшие мох и ветки, которыми была усыпана земля.
— Я полюбил вас в тот день, когда впервые увидел, и люблю с тех пор. Я люблю вас сейчас, в эту минуту. Боже мой, как же я вас люблю! Умереть за вас? Я готов умереть за вас десять тысяч раз! Я готов
Солнце опустилось ниже, тени удлинились и стали темнее, а Патриция все стояла, запрокинув лицо и крепко сцепив пальцы. Со стоном смертельной слабости Лэндлесс подтянул свое тело к ней ближе, и его лоб коснулся низкого каменного возвышения, на котором она стояла.
— Я понимаю, — тихо промолвил он. — Вам нечего мне сказать, не так ли? Постарайтесь забыть мое… безумие. Считайте это бредом того, кто стоит на пороге смерти. Пусть все между нами будет так, как прежде.
Патриция повернулась — и ее прекрасное лицо преобразилось. На ее щеках цвели розы, чудные темные глаза казались бездонными, на устах играла улыбка, и в ореоле золотистых волос она была похожа на изображение средневековой святой, вознесшейся на небеса. Стройная, гибкая, она подалась к Лэндлессу и, когда заговорила, голос ее был подобен звукам скрипки, трепетным, нежным и глубоким.
— Там не было лодки, — сказала она.
— Не было лодки? — вскричал он. — О чем вы говорите?
— О каноэ, плывшем вниз по реке. Я сказала вам, что в нем сидели семеро индейцев и мулат. Я вам солгала — не было ни индейцев, ни мулата, ни каноэ. В реке отражались облака, там были стаи птиц, и один раз на воду камнем упала скопа. Но более я ничего не видала.
Лэндлесс воззрился на нее.
