— Вам положено, — хмыкнул проигравший мужчина. — Это мы все тут умственно отсталые, а вы человек здоровый и внушающий доверие.
— Ну будет вам обижаться! — Долгов взмахнул пятерней, откидывая челку, и еще раз недоверчиво посмотрел на шахматную доску. — Выиграл я по чистой случайности. Вернее по вашей рассеянности. Смените уж гнев на милость! Да, меня выписали. Но я ведь изначально по ошибке сюда попал. Я был ранен, а не болен….
— Понимаю, — буркнул собеседник. — Хотя, что может значить слово «понимаю» из уст психически нездорового человека, да? Ладно, извинтеляюсь, так сказать. Вы же, в конце концов, не виноваты, что меня, здорового человека, держат в психушке лишь потому, что я когда-то был немного не в себе, а сестра теперь не хочет меня забирать. — И тут же, сам себе противореча, он прокричал: — Нет, ну правда! Вас, значит, отпускают в никуда без всякого заявления от родственников, а меня в мой собственный угол заселять не намерены!
— Прошу прощения, — вмешался Морской, — могу я поговорить с товарищем Долговым наедине?
Показывая документы и объясняя, что газета готовит репортаж о героях-красноармейцах, спасшихся после жуткого зимнего уничтожения госпиталя фашистами, Морской не спускал глаз с Долгова. Смутится ли, испугается ли новой необходимости врать?
Результат превзошел все ожидания. Псевдокрасноармеец сделался пунцовым и подскочил.
— Владимир Савельевич, вы? Вот это радость! — выпалил он, наконец, и на этот раз в замешательство пришел уже Морской.
Оказалось, Денис знал его много лет. До войны, будучи авторитетным критиком, Морской частенько что-то одобрял, рекомендовал коллегам обратить внимание на юные дарования и голосовал в комиссии каких-то конкурсов. Оказалось, Долгов был одним из тех давних конкурсантов, получивших «путевку в жизнь лично из уст дальновидного Владимира Савельевича». Морской, правду сказать, его в упор не помнил. Хотя воспроизведенные парнем строки подбросили памяти образ толстощекого интеллигентного восторженного мальчика Денечки с на редкость чистым слогом. Но с нынешним Долговым это воспоминание как-то не вязалось. Хотя…
— Я бы хотел поговорить о вашем счастливом спасении из уничтоженного госпиталя, — Морской решил придерживаться изначально выбранной линии. Что теперь, конечно, было затруднительно.
— Да-да, конечно, — засуетился Денис. — Давайте выйдем на крыльцо, тут нам не пообщаться. Тут всем скучно, поэтому чужие разговоры служат пищей для умов и слухов. Угостите папиросой?
На улице восторг собеседника ничуть не уменьшился.
— Знали бы вы, как я рад вас видеть! В городе из наших почти никого не осталось. Я всякий раз, как вызывали в центр, старался заглянуть по старым адресам. Все пусто. Никого. Сплошная бездна.
— Искали сослуживцев-красноармейцев? Но все на фронте, — гнул свое Морской.
— Зачем вы издеваетесь? — обиженно дернулся Денис, но тут же нашел собеседнику оправдание: — Я понял! Вы ничего не знаете про недоразумение с красноармейцем, да? Послушайте. Я в госпиталь возле Сумского базара попал еще до первого освобождения Харькова. Мама выхлопотала. Я совсем без сил был. Умирал уже. Даже не помню то время. А в больнице подкармливали хоть немного. Потом наши пришли. На улицу не выгнали, продолжали лечить, хоть никакой я и не красноармеец.
— Я рад, что вы признались в этом сами. Я, скажем честно, просто проверял… — Морской вздохнул с облегчением. — И что же было дальше?
— Много чего… — Парень посерьезнел. То ли обиделся из-за проверки — а кто бы не обиделся? — то ли с трудом выдерживал переход к неприятной теме. — В госпитале меня выходили, — он тем не менее продолжил. — Я остался там как санитар в помощь раненым. А потом опять фашисты. Тут вы всё наверняка уже знаете. Поджог госпиталя, расстрел тех, кто пытался бежать из огня… А я ведь не из огня бежал, а в огонь. Там лежачие больные в палате были на первом этаже. Я думал, смогу вынести хоть нескольких, — он тяжело дышал и смотрел себе под ноги. Потом вдруг глянул прямо на Морского: — Да что я вам-то вру? Уж вы-то, думаю, поймете. Девушка там в госпитале горела. Медсестра. Мы хотели пожениться. Я ведь вышел буквально на полчаса, на почту сходить по просьбе одного из солдат. Вернулся, а все уже огорожено. Топтался как дурак в ближайшем дворе, не знал, что делать. Когда заполыхало, я не смог на месте остаться — знал, что она внутри. Казалось, если с черного хода кинуться, то фашисты не заметят. Можно будет найти ее, вывести…
— Так вы герой, — без всякого сарказма, скорее формулируя самому себе, протянул Морской.
