— Я одноклассник Вадима, которого вы так настоятельно зазывали к себе в гости, — с этими словами Валерик достал из кармана хронометр и откинул крышку на нем. С таким видом Мюрат мог бы предъявить свой маршальский жест в какой-нибудь затрапезной харчевне. Но, кажется, не на того напал. Матвей Иванович, конечно, вначале поперхнулся, но подавил и кашель и робость. Тот факт, что хроногенерал прибыл при этом растерянном, поминутно виновато улыбающемся мозгляке, очень подрывало его авторитет. Но больше всего, кажется, злил хозяина именно мозгляк. Он оказался заметно ниже, чем Матвею Ивановичу вообще-то представлялось. Было что-то оскорбительное, что он именно таков. Он бы легче снес какую-нибудь брутальность, звероподобность, даже налет дебилизма на облике негодяя. Внешняя его ничтожность оскорбляла отца. И напрасно, напрасно он заискивающе пялится на Любашку. Чего теперь-то пялиться! Что можно скроить из этого ничтожного, гнилого материала?! Лучше бы пусть куражился, пер напролом, нахлебался водяры…
— Выпить хочешь?
Вадим отказался с таким видом, что для него и чай-то крепковат.
— А я бы, знаете, не без удовольствия, — потер сухие ладони Валерик.
Вот как раз от него никакой распоясанности Матвей Иванович совсем не желал. Старуха между тем метнулась на кухню. Ее отношение к происходящему было нельзя понять: то хоронится в роль хозяйки, то как сверкнет глазным дном. Любашка тоже села как-то странно, поместив между собой и «женихом» бодрящегося Кощея. Впрочем, дедок смотрится в данный момент выгоднее своего одноклассника.
— А у вас, небось, свой какой-нибудь рецептик, Матвей Иваныч. Калгановка или, там, на смородиновом листе.
— Нет, у меня самый простой «Абсолют», а за самогоном лучше вон к его папахину, в гараж.
Вадим не мог решить, нахамил ему хозяин или отнесся по-свойски. «Гараж» он считал неприятным пятном на облике своего семейства.
Между тем, разлили.
Валерик встал.
— Да, позволится мне тост.
Хозяин только криво улыбнулся и опустил глаза, чувствуя, что в них начинает проступать что-то нехорошее.
— Мы живем в такое время, в такое удивительное, я бы сказал, время, когда стало возможно то, о чем наши предки не могли и мечтать. Помните, как раньше говорилось — сделанного не вернешь. Теперь мы можем смело ответить на это — неправда! Вернее, не совсем правда. Можно попытаться. Для чего, для чего все затеяно, для чего, в конце концов, работает все человечество — чтобы невозможное сделать возможным. И я, как вы догадываетесь, не об инженерных свершениях, не «о звездах», как это сейчас говорится. Я о душах человеческих. Выпьем же, чтобы и в нашем конкретном случае невозможное стало возможным. Матвей Иванович, вы же понимаете яимею в виду не только Вадима и Любу, я и вас тоже имею ввиду.
Хозяин дома насупился, напряг брови, свою рюмку он держал в кулаке, и все смотрели на этот кулак, ожидая, что рюмка сейчас хрустнет.
— Сказать по-правде, я не очень-то поняла, о чем речь. Какое невозможное? — сказала Люба, заглядывая снизу вверх в лицо Валерика, но, кажется, не слишком интересовалась ответом на вопрос. Хотя весь имевший место визит был затеян в связи с ее делами, она вела себя так, будто все это ее не очень касается, и мыслями она далеко. Все время косившийся в ее сторону Вадим обалдевал от такой беспечности. Люба его и нервировала и интриговала. Дружить или жениться?! И то, и другое не казалось ни возможным, ни желанным. Но что-то в любом случае выбирать придется. И, судя по всему, выбирать будет не он, а она.
— А я, дочка, очень даже понял, — Матвей Иванович встал, и стало понятно — сейчас скажет. Но тут раздался входной звонок. Хозяйку как ветром сдуло. Сообщество посвященных в суть ситуации распалось. Говорить было нельзя.
Услышав голоса из прихожей, Люба вскочил и с криком: «ой, мой миленький!» рванулась туда. Через секунду она появилась в комнате, спиной вперед вися на шее большого квадратного мужчины с доброй, но несколько принужденной улыбкой на лице. Физиономия Матвея Ивановича исказилась, он понял, что потерял попытку для решительного выступления.
— Это дядя Вася, тот самый шофер, — пояснила Люба, продолжая висеть, чувствовалось, что отношения с собственным убийцей являются ее гордостью, и она понимает — они делают ее интереснее в глазах окружающих. Наконец дядю Васю отпустили, пододвинули ему стул, и он занял место за столом. Матвей Иванович сел, выглядело это так, что он потерпел поражение в поединке с Валериком, и тот победоносно закончил свой тост:
— Вот, вот, пожалуйста, стоило мне открыть рот и произнести некую мысль, как тут же возник человек, являющийся ее отличнейшей иллюстрацией.
— Да, — охотно откликнулась Люба, — дядя Вася первым пришел мне на помощь и на собственном автобусе довез меня до больницы. А это, знакомьтесь, дядя Вася, Вадим, да он мой, как говорится, учитель.
— Так это ты? — процедив водку сквозь редкие, видимо природные зубы, расплылся в улыбке широколицый водитель.
Валерик, уже заканчивая, уже сгибая ноги, чтобы сесть:
