На мой же вопрос, почему он так долго валял дурака, дядя ответил, что хотел испытать меня и закалить мою волю. Сало же в свете таких событий объясняется очень легко. Дядя послал мне сало, узнав, что я его (дядю) разыскиваю. Гамбург ни при чем. Дядя не немец. Бабушка умерла. Теперь, только теперь я достигну гармонии с окружающей природой. Ибо в дяде совмещены и начальник мой, и гамбургский дядя, и любовь моя. Он, кстати, обещает сразу же после Нового года тоже сделать меня каким-нибудь начальником. Конечно, меньше, чем он сам. Это ясно. Но все-таки начальником, с окладом 180 руб. Таким образом, в этот декабрьский предновогодний последний день Нового, то есть Старого года я, как я уже об этом говорил, устроил сразу три вещи: нашел пропавшую зимнюю любовь в сердцах, понял дядю и начальника, что они одно и то же лицо. То-то я думаю, а кого это мне начальник наш напоминает? А оно, оказывается, вон кого. А главное, конечно, не это, а пропавшая зимняя любовь. Любовь! Со страхом и стыдом я произношу это слово, вглядываясь вдаль!
Р.S. В начале конца перестройки этот текст где-то был напечатан, и ему дали без моего ведома подзаголовок «Дневник «шестидесятника». Я был недоволен. Я «шестидесятников» люблю, многих из них знал лично. Зачем обижать людей? Здесь – явное влияние раннего Достоевского, а может – позднего Гоголя. Ваньке и Маньке отдельное спасибо из прежнего будущего, ставшего теперешним настоящим, что не сдали меня тогда в КГБ за их любимого Ленина. А только ругались, что я его поминаю всуе.
За последнее время мною получен целый ряд писем со всех концов и уголков, расположенных на карте нашей необъятной Родины.
В письмах читатели совершенно справедливо задают вопрос, почему и куда исчезло со страниц газет и журналов имя недавно дебютировавшего в литературе ГЕНИАЛЬНОГО МАСТЕРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО СЛОВА покойного Н.Н. Фетисова.
Причем река писем четко делится на два рукава. Одни читатели утверждают, что Фетисов больше ничего не написал и больше у него нет никаких произведений.
А мои заверения, что ящик Фетисова полон произведениями до верхов (см. публикацию «Ящик Фетисова»), называют «блефом» (П.Н. Аукер из Таллинна) или «окололитературной мистификацией» (А. Копилин, Красноярск).
Другие же высказывают и предположения, и сомнения. Они думают, что Николай Николаевич Фетисов сочинил что-нибудь неподобающее и за это ему дали по его писательским рукам.
Отвечаю, что нет. И первое – нет. И второе – нет.
Впрочем, сначала второе.
Неужели же вы, дорогие товарищи Е.Ц. Харцер (Одесса), Коля Журавлев (Магадан), братья Кудиновы и Боря Егорчиков (Москва), думаете, что я, Е. Попов, лучший друг и душеприказчик покойного, позволил бы расшифровывать из сундука и пустить в печать что-либо сомнительное в каком угодно отношении? Неужели вы думаете, что пошел бы на это я, которому Николай Николаевич прошептал, умирая: «Ты, Женька, смотри… тово…» Конечно же, нет! Нет! И даже абсурдно предполагать такое. Поразмышляйте хорошенько, и я думаю, что вы согласитесь со мной. Да и не писал Николай Николаевич литературы того сорта, о которой вы между строк ведете разговор, если говорить в открытую.
А слова маловеров, утверждающих, что ящик Фетисова иссяк, вызывают у меня лишь тихую улыбку. Маловерам я могу повторить еще раз: «Ящик полон. Он полон до верхов, дорогие товарищи!»
Откровенно говоря, я думаю, что письма подобного рода инспирированы неблагодарными родственниками Николая Николаевича – дядей Василием Константиновичем и Марфой. По-видимому, эта парочка достаточно хорошо спелась. Я уже писал как-то, что однажды они докатились до того, что пытались уверить меня в том, что Николай Николаевич являлся душевнобольным. Действительно нужно потерять всякое чувство меры, чтобы доказывать это мне, который знал и любил Фетисова, как родного, с восхищением следил за его нелегкой жизнью, стоял за гробом писателя, когда тот умер.
Не верьте им, дорогие читатели. Они все врут.
– Так в чем же все-таки дело? – спросит всякий истинный почитатель гениального мастера.
Ларчик, товарищи, как всегда, открывается просто.
Дело в том, что к рукописям Фетисова имею доступ я, и только я. Это обусловлено двумя причинами. Во-первых, только я могу разобрать дрожащий почерк писателя, вдохнуть в его произведения жизнь, разобрав их и перепечатав на машинке. А во-вторых, я не допускаю к драгоценному архиву никого из посторонних, потому что вот допусти к драгоценному архиву того же дядю Васю Фетисова или Марфу, так они рукописи пожгут, испоганят, а потом, пожалуй, скажут, что так и было. Или еще чего хуже – напечатают что-нибудь где-нибудь под своими собственными неграмотными именами.
А я так никогда не поступлю.
Таким образом, к рукописям имею доступ я, а я все это время был очень занят.
