А за столом сидели предки Робина и старший оператор, сверхсерьезный молодой человек. Феликс стоял по другую сторону стола, как студент перед грозным синклитом экзаменаторов, и тихо доказывал свою правоту. Говорил он по-русски, потому что Дед не признавал интерлинга.
Дед сидел насупясь, занавесив глаза седыми бровями; топорщились седые усы, в глубоких складках у рта змеилось сомнение. На голове у Деда была древняя академическая шапочка, которая, как уверяли лунные шутники, приросла к нему навечно.
Я прислушался.
Феликс, насколько я понял, говорил примерно то же, что в рубке корабля, – о сдвиге квази-одновременности, уравнении Платонова и о своей экстраполяции. Он зашарил по карманам куртки, стал вытаскивать плёнки, таблицы, простые карандаши и тепловые многоцветки, недоеденный брикет. Наконец он извлёк смятый листок логарифмической бумаги с каким-то графиком.
– Вот, – сказал он. – Здесь шкала времени, фактические точки и та, которую я получил.
Грековы склонились над листком.
– Я основывался на вашей инфоркарте из последнего «Астрономического вестника», Иван Александрович, – сказал Феликс. – Там, если помните, дан подробный график всех сеансов связи…
– Моя статья, молодой человек, – веско сказал Дед, – не может служить основанием для подобных экзерсисов.
– Что? – Феликс посмотрел на него своим странным взглядом издалека. – Ах да, экзерсисы… У вас в инфоркарте сказано, что вторая передача с Сапиены дошла до нас на три и две десятых метрической секунды раньше расчётного времени…
– К вашему сведению, молодой человек: для одиннадцати лет прохождения сигнала три метрических секунды выпадают из допусков на точность совпадения земного и сапиенского календарей.
– Возможно, – согласился Феликс. – Но следующая передача пришла ещё быстрее. Вот её номер и величина опережения. И дальше – по нарастающей. Последняя передача пришла на два часа раньше расчётного времени. Здесь закономерность… Вот номер передачи, отправленной вами двадцать два года назад: «восемнадцать тридцать девять». Ответ на неё придёт завтра. С опережением на двадцать с лишним суток.
Дед откинулся на спинку кресла, его сухонькие руки с коричневыми стариковскими пятнами лежали на столе.
– Чепуха, – сказал он.
Я оглянулся на Робина, он усмехнулся и подмигнул мне.
Теперь заговорил отец Робина, Анатолий Греков:
– Видишь ли, Феликс, нам удалось договориться с Сапиеной относительно времени подготовки ответной информации. Это время не может превысить двенадцати суток по нашему счёту. Даже если на Сапиене мгновенно расшифровали нашу передачу и мгновенно составили и закодировали ответ, если бы даже они не затратили на это ни одной секунды, то и тогда опережение не может быть более двенадцати суток. Твоя экстраполяция некорректна.
Феликс сунул свой график в карман.
– И всё-таки, – тихо сказал он, – ответ на «восемнадцать тридцать девять» придёт завтра.
Дед поднялся, упёрся кулаками в стол.
– Я знавал покойного Петра Николаевича Платонова, – объявил он. – Прекрасный был математик. Но с заскоками. Его уравнение, на которое вы тут ссылались, – заскок. Оно не удовлетворяет элементарным требованиям логики.
– Но Платонов предложил принципиально новую систему отсчёта, – сказал Феликс с какой-то затаённой тоской в голосе. – Почему никто не хочет это понять?
– Потому что, молодой человек, его система противоречит факту зависимости «время-пространство».
– Нет. Это противоречие кажущееся.
Дед грозно засопел. Анатолий Греков сказал поспешно:
– Ты устроился с ночлегом, Феликс? Мальчики тебе помогут. У нас тут тесновато… Постой! – окликнул он Феликса, направившегося к двери. – Забери свои карандаши. И этот… брикет.
Столовая в Селеногорске называется «У Герасима». Это потому, что робота, обслуживающего столовую, зовут Герасим. Робот он хороший, расторопный. Принеся поднос с едой, он говорит приятным низким голосом; «Кушать подано». Унося посуду, заявляет совсем другим тоном: «Поел – уступи место товарищу».
Феликс наотрез отказался от ужина, и мы с Робином пошли к Герасиму без него. Как всегда, в столовой стоял весёлый гомон. За шахматными столиками сражались участники восемьсот какого-то лунного чемпионата – тут стоит закончиться одному чемпионату, как начинается следующий. Антонио, конечно, торчал у магнитолы, он жаждал музыки и спорил с шахматистами, которые музыки не жаждали.
На нас накинулись с вопросами – что нового на шарике? Они все прекрасно знали, визор и радио здесь почти не выключаются, но всё равно – на прилетавших с Земли было принято накидываться.
Робин изобразил, как я пел на Олимпийских играх, и я сам чуть не подавился супом от смеха. Робин здорово умеет копировать.
Потом я рассказал о лекции Селестена.
– А что, ребятки, в этом есть смысл, – сказал кудрявый селенолог Макги. – Без копыт я, в общем-то, обойдусь, а вот от третьей руки не отказался бы.
Тут, конечно, начался спор.
– Глупости, Мак, – прогудел астрофизик Каневский. – Зачем тебе третья? Научись вначале двумя руками управляться.
– А то я не умею!
