Я молча погладил её по голове. Что было мне ответить? Я без пяти минут пилот, космолетчик, меня ожидает пилотская жизнь, о которой я мечтал с тех самых пор, как помню себя. Никогда я не вернусь на Венеру – разве что действительно прилечу в отпуск…
Мать, должно быть, уловила мои мысли. Она легонько оттолкнула меня, поправила волосы, сказала:
– Я расскажу отцу, что ты прилетал, Алексей. Иди. Всего тебе хорошего.
Рэй Тудор проводил меня до шлюза. Он не задал обычных после долгой разлуки вопросов – «Как живёшь?», «Доволен ли профессией?», – на мои же вопросы отвечал односложно, иногда невпопад.
– Значит, заканчиваешь политехническое училище, Рэй? – спрашивал я.
– Да.
– Будешь конструктором агромашин?
– Нет. Летательных аппаратов.
– Хорошее дело, – одобрил я. – А помнишь, как мы играли в ручной мяч? Вот команда была! Теперь-то играешь?
– Редко.
– Рэй, – сказал я, когда мы подошли к шлюзу, – хоть бы ты объяснил мне, что у вас произошло.
Я остановился, ожидая ответа, но Рэй молчал. Опять, как и в разговоре с матерью, я ощутил непонятный менто-сигнал. Затем Рэй сказал:
– Они его не поняли.
– Кто не понял? И кого?
– Отца.
Лицо Рэя смутно белело во тьме, я не мог разглядеть его выражения. Ничего больше он не сказал.
Спустя полчаса я уже ехал на север, к космодрому. Я не чувствовал усталости после трудного дня, нет. Но было такое ощущение, будто я раздвоился. Одна моя половина осталась там, в пустом белом доме, где раскачивалось в тёмной кухне пустое кресло-качалка, другая гнала вездеход по каменистой дороге, озаряемой мощными сполохами полярного сияния.
На повороте я посмотрел в боковой иллюминатор и увидел: купол Дубова вспыхнул, налился покойным золотистым светом.
Незадолго перед стартом командир велел мне пройти по корабельным помещениям, ещё раз проверить, все ли в порядке.
– Улисс! – окликнул он, когда я подошёл к двери рубки. – Как же я раньше не вспомнил: в шкиперском отсеке у нас запасные изоляционные маты. Раздай их пассажирам, пусть используют как матрацы. Хоть и тоненькие, а все лучше, чем на полу.
Кольцевой коридор был забит людьми. Они лежали и сидели на полу, почти никто не спал. В гуле голосов я улавливал лишь обрывки речи. Большинство, конечно, говорило на интерлинге, но некоторые – главным образом люди пожилые – переговаривались на старых национальных языках.
– …Медленное накопление, они сами не замечают перестройки психики, – доносилось до меня.
– …Подложи под голову надувную подушку, мне она не нужна, уверяю тебя…
– …Не может быть, чтоб не слышал. Конечно, слышал! Но даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь…
– …Никуда! Никуда больше не улечу с Земли! Никуда!
Я посмотрел на женщину, произнёсшую эти слова. Она была красива. Резко очерченное меднокожее лицо. Волосы – черным острым крылом. Глаза её были широко раскрыты, в них, как мне показалось, застыл ужас. Рядом с женщиной сидел, привалясь к переборке, и дремал светловолосый мужчина средних лет. С другой стороны к нему прижалась тоненькая девочка лет пятнадцати. Большая отцовская рука надёжно прикрывала её плечо.
Я знал эту семью – они жили в Дубове в доме напротив моих родителей, несколько часов назад я видел этот опустевший дом. Их фамилия была Холидэй. Девочку звали Андра. Они поселились на Венере незадолго до моего отлёта на Землю. Помню, эта самая Андра редко играла с детьми, все больше с отцом. Том Холидэй учил её прыгать в воду с вышки плавательного бассейна. Он часто носил её на плече, а она смеялась. Наверно, это было неплохо – сидеть на прочном отцовском плече…
– Никуда с Земли! – исступлённо повторяла мать Андры.
Я подошёл к ним и поздоровался. Женщина – теперь я вспомнил, что её зовут Ронга, – скользнула по мне взглядом и не ответила.
– Здравствуй. – Холидэй приоткрыл глаза.
Андра тоже узнала меня и кивнула.
– Ты уже пилот? – спросила она.
– Скоро стану пилотом, а пока – практикант. – Я перевёл взгляд на её отца. – Старший, почему вы все кинулись на этот грузовик? Ведь по вызову колонистов сюда уже идут пассажирские корабли.
– Так получилось, – сухо ответил он и снова закрыл глаза.
– Твои родители остались? – вдруг спросила Ронга.
– Да.
Я подождал, не скажет ли женщина ещё что-нибудь. В её пронзительном взгляде я прочёл странное недоброжелательство. Она молчала.
Почему Ронга спросила о моих родителях? Мне вспомнились слова матери: «Мы такие, какие есть…» Что все это означало?..
Меня окликнул пожилой сухопарый колонист, забывший снять скафандр. Он так и сидел, в скафандре, скрестив ноги, только шлем снял. Вот чудак! Рядом стоял старомодный большой чемодан – я давно таких не видывал.
– Ты из экипажа? – спросил он на неважном интерлинге. – Вы там думаете насчёт воды?
– Да, старший, не беспокойся, вода будет, – ответил я. – Помочь тебе снять скафандр?
– Нет. Меня интересует только вода. – И он добавил по-немецки: – Торопимся, торопимся, вечно торопимся.
Подросток лет тринадцати оторвался от шахмат, посмотрел на человека в скафандре, а потом на меня и снисходительно сказал:
– Как будто у них нет установки для оборотной воды!
