Не знаю, чего было больше в моих беспорядочных мыслях – растерянности или злости.
А, так вы ждёте не дождётесь, чтобы сын венерианских примаров выкинул что-нибудь. Ну, хорошо же!..
Робин преспокойно спал, ровно дыша, этот абсолютно уравновешенный землянин, эталон спокойствия и благоразумия. Я растолкал его и сказал:
– Отдери свои датчики и выкинь в утилизатор.
– А что, эксперимент окончен? – спросил он живо.
– Нет. Но твои датчики им не нужны. Это маскировка. Или, может, для эталона…
Тут я осёкся. Мне вдруг пришло в голову, что проклятые приборы могут записать разговор.
– Так что? – спросил Робин. – Отклеивать датчики?
– Нет. Я пошутил.
– Из всех твоих шуток эта – самая неудачная, – недовольно сказал Робин, перевернулся на другой бок и тут же заснул.
А я сидел в кресле, пытаясь привести мысли в порядок и выработать план действий.
Прошло, наверное, около часа. Робин проснулся, зевнул.
– Кто здесь? – спросил он. – Ты, Улисс?
– Да. – Я сосредоточился и послал менто: «Помоги мне завтра».
– Повтори, – тихо сказал он.
Я повторил и добавил: «Ни о чём не спрашивай. Только помоги».
– Ладно, – сказал Робин.
Утром следующего дня (если я не ошибался в своих расчётах времени) я засел в рубке и принялся постукивать по тем трубопроводам, которые могли провести звук в каюты психологов. Вскоре в рубке появился Баумгартен.
– В чем дело, пилоты? – спросил он. – Какой-то стук.
– Ничего, – сказал я. – Регламентный осмотр корабля.
Начало было хорошее. Потом мы с Робином направились в кольцевой коридор. Я знал, что Баумгартен следует за нами. Я нащупал лючок дистрибутора, с треском открыл его и позвякал в шахте ключом. Робин, должно быть, понял, какую игру я затеял. Он спросил:
– Ну как?
– Примерно двадцать восемь, – сказал я.
– Это ещё ничего. Только бы не тридцать.
Умница! Лучшего напарника у меня никогда в жизни не будет.
– Что всё-таки происходит? – спросил Баумгартен.
– Регламентный осмотр корабля, – ответил я ровным голосом.
– Какой может быть осмотр в темноте? – раздался голос Михайлова.
Ага, он тоже здесь. Отлично. Я не ответил, только посвистел, как бы в раздумье. В условиях сенсорной депривации свист звучит особенно зловеще.
– Пойдём дальше? – сказал Робин.
– Да.
– Может, зажечь фонарик? – услышали мы тихий голос Нагаты.
– Прошу пассажиров разойтись по каютам, – сказал я.
Разумеется, они не разошлись по каютам. Они шли за нами, тревожно прислушиваясь к звяканью открываемых люков и нашим отрывочным и непонятным им замечаниям. Раза два я почти нечаянно натыкался на кого-то из психологов. Потом мы пошли обратно в рубку.
– Одну минутку, Улисс, – окликнул Михайлов. – Мы должны знать, что делается на корабле, и я прошу…
– Занимайтесь своим делом, – сказал я таким тоном, каким ответил бы на вопрос случайного пассажира капитан работоргового парусника, только что застреливший пару матросов.
Мы скрылись в рубке. Время от времени я постукивал по магистралям. К обеду вышел один Робин, и, конечно, психологи не сумели у него ничего выведать.
Так продолжалось и на следующий день. Тревога нарастала, это чувствовалось по многим признакам. В каюте Баумгартена шёл какой-то бурный разговор. Робин приносил мне брикеты в рубку.
Прошло ещё несколько дней. Я лазал впотьмах по кораблю, стучал и свистел и уклонялся от объяснений. Рискованную игру я затеял, но теперь уж отступать было некуда. Не знаю, как там с нарастанием эгоизма, но упрямство моё нарастало, это точно. Решалось нечто очень важное для меня. Я пробовал рассуждать хладнокровно. Я понимал, что они по-своему правы: с Венеры их выжили, исследовать примарских потомков, живущих на Земле, бессмысленно, я – единственный сын примаров, которого можно было вытащить на венерианскую орбиту. Но дело-то в том, что я не хотел быть объектом исследования. И если уж говорить всю правду, боялся этого.
Надо было доводить игру до конца.
Таинственные осмотры корабля, обрывочные замечания, которые роняли мы с Робином, делали своё дело. У психологов создалось впечатление, что на корабле неладно и мы пытаемся принять какие-то меры. Психологи нервничали. Я знал со слов Робина, что Нагата потребовал прекратить эксперимент, что даже Баумгартен колеблется и только Михайлов был непоколебим. Михайлову приходилось хуже других, у него явно развивалась мания преследования, но он держался стойко – это вызывало уважение.
Я сидел в рубке и мысленно уточнял, в какой точке орбиты мы находимся, наше положение в пространстве относительно Земли. Мы с Робином ежедневно занимались этой умственной гимнастикой, требовавшей гигантского напряжения. Включить бы систему ориентации, взять несколько радиопеленгов, чтобы проверить расчёты…
Я вздрогнул от резкого стука в дверь. Это был Баумгартен. Я услышал его голос откуда-то сверху: должно быть, он, войдя, не удержался за поручни и плавал теперь по рубке. Он произнёс немецкую фразу, которой я не понял. Наверно, чертыхался. Потом он ухватился за спинку моего кресла, я ощутил на затылке его частое дыхание.
– Ну, так, – сказал Баумгартен. – Ввиду некоторых обстоятельств мы решили прекратить эксперимент.
