Через несколько часов Стоян добрался до того места, где ручеек Вер впадал в реку Вит, и очутился возле мельницы. Из нее, он знал это еще мальчишкой, тайный лаз вел наверх, к Плевне. Сквозь щели мельничной двери светился огонек плошки. «Не турки ли?» — с тревогой подумал Русов и прильнул глазами к щели. Нет, то белый как лунь дидо Васил понуро сидел и чинил сеть. Детей его убили турки, а сам он доживал свой затянувшийся век.
— Дидо Васил, — тихо окликнул Стоян.
Старик встрепенулся, поднял голову. Тонкая шея его обмотана шарфом.
— Или кто спрашивает?
Русов открыл дверь, скрипнули ржавые петли. Он вошел в мельницу. Валялся в углу на соломе кожух. Потрескивал сальный огарок. Пахло мышиным пометом и лежалой прелью. Догорали ветки в очаге.
— Это я, дидо, может, помни? Мальчишкой прибегал рыбу ловить!
Васил вгляделся в лицо Стояна водянистыми глазами:
— Да разве упомнишь… Сколько вас, сорванцов, ко мне прибегало… Еще сыночки живы были… — Глаза у деда затуманились. — А что ты здесь делаешь? — спросил он у Стояна.
Тот заколебался. Но потом решил, нет, дидо Василу довериться можно, и рассказал ему о намерении проникнуть в Плевну.
— Момче[37] мой! — с тревогой воскликнул Васил. — Как же ты оттуда вырвешься? Турски, собаки, изведут тебя.
— Ничего, дидо, доберусь…
Старик обнял его, перекрестил::
— Ну, помогай тебе бог…
Стоян когда-то хорошо знал этот узкий лаз, ведущий прямо из мельницы, лаз, по которому с большим трудом, но можно было пробраться к центру города, ободрав в кровь колени и локти.
И хотя за последние годы Стоян не очень-то прибавил в весе и был по-прежнему узкоплеч, хрупок, путь по лазу достался еще труднее прежнего.
Только к рассвету, задыхаясь от усталости, выполз Русов недалеко от пустыря к развалинам мечети и пошел разыскивать дом Пенчо. Где-то прокричал недорезанный петух и пугливо умолк.
В парке, на старой дикой груше, висели два болгарина с дощечками на груди: «Отказался идти на окопные работы». Муэдзин с вершины минарета позвал к утренней молитве:
— Ля-хи-ля-лах! Псюрула! Аллах игбар!
На стенах домов мокли оповещения за подписью Османа: о крупной награде тому, кто доставит шпионов, о смерти за их укрывательство.
Городской голова Златан в своем объявлении призывал всех болгар выходить на земляные работы.
На здании госпиталя поник белый флаг с красным полумесяцем.
В центре города возвышались строения европейские, а на окраине сутулились болгарские землянки, покрытые соломой.
В одной из таких землянок и обнаружил Русов Фаврикодорова. Сразу узнал его по тому описанию, что получил от Радова.
— Людсканов шлет сыновний привет, — сказал Стоян.
— Давно ждем, — ответил Фаврикодоров, — проходи, сизокрылый.
— Ну, тогда я дома.
— Дома, дома, и Пенчо не бойся, он свой.
Они повели разговор открыто.
Юноша понравился Константину Николаевичу.
Был он, видно, натурой цельной, страстной, но с трудом сдерживал свои чувства. И тем большую цену приобретала такая сдержанность.
Рассказывая об увиденном в городе, с горечью воскликнул:
— Долго им здесь лютовать?!
— Думаю, недолго, — вмешался в разговор Пенчо Маджаросв — крупный, гривастый болгарин с мускулистыми руками, — а сколько их здесь, это я точно подсчитал.
Пенчо посмотрел на Фаврикодорова с хитрецой:
— Для войска вчера доставили восемь тысяч триста сорок пять окко[38] мяса. Сказали: «Больше не будет — на день». На день низамам выдают восемьдесят драм[39]. Значит, — Пенчо повернул лицо к Русову, — считай, грамотей, сколько солдат?
Стоян собрал складки на лбу, пошевелил губами:
— Почти сорок две тысячи.
— Ну вот, — удовлетворенно кивнул большой головой Пенчо, и его блестящие глаза сузились: — Однако я пойду, мне мясо рубить.
Он оделся и вышел.
Константин Николаевич разогрел чай, пригласил Русова к столу, на скудный завтрак.
— Ты нашим передай, — тихо говорил Фаврикодоров, — снарядов у турок совсем мало. Мы их таскали из церкви на позиции. У моста сложили. Наверное, там Осман будет прорываться к софийской дороге. Турки в городе говорят: «Пробьемся после праздника курбан-байрама…».
Фаврикодоров отпил чаю, помолчал.
— А пока они отняли у населения всю теплую одежду… В городе тиф… С провиантом затруднения. Скажи: низамы получили добавочную порцию сухарей на шесть дней, тоже для прорыва. Склад у них был в церкви святой Параскевы. А теперь по ранцам те сухари рассовали. Табака и вовсе нет. Маются. Крошево из виноградных листьев смолят. От него морды раздувает и припадки случаются.
Он снова отхлебнул чаю из кружки:
— Недавно подслушал я разговор офицеров: на военном совете, мол, решили все годные орудия, снаряды, знамена вывозить к Сыр-Базару — ближе к месту прорыва. Орудия из Упанца и Бали-Баира тоже срочно поставили у моста через Вит и ночами через реку еще мосты из телег строят. Там и повозки с боеприпасами. Патронов раздали по сто семьдесят тысяч на батальон. А вот, гляди, схема: окопы орудий крупного калибра, пороховые склады, минированные подступы. Будешь уходить — отдам. В случае чего — записку глотай.
— Не беспокойся, Константин Николаевич.
