— Сейчас, доченька, сейчас, — ответила мать, ничуть не обижаясь и не изменив планов. — Еще капустки принесу.
Поленька смирилась. Мать выставила на стол соленья в двух чашках, положила себе одну дымящуюся картофелину и несколько минут сидела, подпершись ладошкой и глядя на Поленьку, пока та рассказывала про свое житье, про окопы и сбитый самолет. Потом засуетилась опять. Поленька хотела спросить о Павлике, но, не спросив в первые минуты, теперь уже не решалась, боясь услышать плохие новости. Всматриваясь в добрые, собранные в уголках глаз морщинки, подумала, что мать не могла бы выглядеть такой спокойной и безмятежной, если бы ей предстояло сообщить что-либо плохое. Однако первой заводить разговор боялась.
— Скоро их часть экуировать будут, — сказала мать об отце. — Вот и мы тронемся.
— Я останусь, — сказала Поленька. — Устроюсь на фабрику.
— Так фабрику тоже наполовину экуировали.
— А Тишковский завод?
— День и ночь гудит. Туда большинство сосновских ездят.
— Вот и я подамся.
— Надо бы вместе держаться, — проговорила мать с настойчивостью. — Время такое…
— Не будет здесь немца, — сказала Поленька.
Теперь, когда она вернулась, окопы и фронт казались ей чем-то очень далеким. Пришла уверенность, что враг не дойдет до Сосновки. Она бы не смогла объяснить, откуда у нее такая уверенность возникла и почему быстро и радостно утвердилась. Забыв об осторожности, воскликнула:
— А Павлик?
Мать спохватилась, принесла два письма. Поленька жадно вчитывалась в неровные строчки. В первом письме Павлик сообщал об училище, в которое его направили и откуда он рвался на фронт. Из второго письма было ясно, что обучение еще не закончилось. О службе — ни слова. Писал Павлик про эвакуацию, советовал Поленьке ехать с родителями на Урал. И оба письма, хоть и были вроде бы проникнуты заботой, показались Поленьке холодноватыми, в них было слишком много заботы и мало про любовь. Она ждала, истосковалась по каким-то сильным словам и чувствам. И с легким сожалением отложила письма.
Зоркий неприметный взгляд матери скользнул по ней, и Поленька, ощутив неловкость, пояснила:
— Об одном и том же пишет. Чтоб себя берегли. Скучно.
— Нашла об чем тужить! — полыхнула взглядом мать. — Может, он-то за скукой тоску свою прячет. Ведь Брянск под немцами. А значит, Лужки и вся родня.
— Да, мам. Я знаю, — отозвалась Поленька.
Третьего дня задержавшись в каком-то селе, название которого навсегда забылось, услыхала по радио о Брянске. Тогда уже с притупленным за войну чувством ужаса подумала о Лужках. Теперь лишь удивилась, как привычно и быстро назвала мать неизвестную ей деревеньку, которая была связана только с Павликом и с ней. Некоторая даже ревность к этой привычности и твердости кольнула Поленьку, точно родители, не спросись, вмешивались в ее личную жизнь, в ее тайну.
— Сперва-то, как ты на окопы подалась, Павлик большое письмо прислал тебе и нам, — как бы оправдываясь, сказала мать. — Все в точности рассказал, как ехали, что солдаты говорили. Про эшелон с ранеными. И как некоторых наших в училище отписали. Только теперь небось учеба-то скорая.
— Где письмо?
— Отец куда-то запрятал, все дедам своим перечитывал. Я уж обыскалась. Надо ждать, как возвернется сам.
Мать словно бы уже сожалела о маленьком упреке, брошенном дочери. Это видно было по смягчившемуся выражению лица, по тому, как она оборотилась к дочери с радостным видом, точно ко времени отыскала среди хлопот и забот добрую весть:
— Артисты у нас вчера выступали, — сказала она. — На фронт приехали.
Поленька изумленно вскинула брови:
— Разве у нас фронт?
— Может, они дальше двинутся, не знаю. У нас сегодня тыл, завтра фронт. В Каменке немцы. Слыхала?
— Мам, ты что? — вскинулась Поленька.
— Да-да! Валентина Сергеевна прибегала. У ней там родственники.
— Кто?
— Свекровь.
— Какие уж теперь родственники…
Всей улице известно было, что Валентина развелась с мужем перед войной. Свекровь сохранила с ней дружбу и осуждала сына, надеясь, видно, скрепить когда-нибудь прежнюю семью. Она приезжала в Сосновку из Каменки, но в искренность этих отношений Поленька не верила.
— Может, неправда, мам?
Мать отозвалась не сразу.
— Кто знает…
— Нет, мам? Нет! — твердила Поленька. — В Каменке?!
Мимо окон с грохотом протащился тягач. За ним, болтаясь на ухабах, подпрыгивала пушечка. Затем длинной, казалось, многокилометровой, колонной протопали солдаты. Поленька, замерев, стояла у окна.
— Вишь, на фронт, — негромко отозвалась мать. — Одни уходют, другие приходют.
— Не может быть! — сказала Поленька, думая про Каменку.
К вечеру вместе с матерью истопили баню, и Поленька вымылась. Отдохнула, посвежела, опять жизнь показалась прекрасной, когда сидела в той же кухоньке с полыхавшим от жара лицом, ощущая только ногами спасительную прохладу. Хотела рассказать матери про хромого, но не решилась. Рассмеявшись, обронила безо всякой связи с тем, что говорила мать насчет продуктовых карточек и Валентины Сергеевны, которая выручала ее во время стояния в долгих очередях:
— А все-таки, мам, усталая женщина — это не женщина!
