Мне было интересно, сможете ли вы узнать хоть кого-то из персонажей. Это возможно, если знать, как они живут, как двигаются и говорят, какие у них лица, на что они не любят смотреть. Ну, или можно знать, где они родились, знать людей, которых они любили, миры, из которых они пришли.
Я отвела каждому из персонажей по отдельному, своему секрету. Эта часть оказалась самой легкой. Мать Элеоноры умирала, но она не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этом. Клоуны, которых все считали братьями, на самом деле были любовниками. Шпагоглотатель все еще пересылал чеки своей семье в Оклахоме.
Они все меньше и меньше походили на тех людей, которых я знала, но почему-то их проблемы и секреты становились для меня все более личным делом. Я попросту не могла описать своих родителей на бумаге. Я никогда не смогла бы сделать это объективно и беспристрастно. Но мои новые персонажи несли в себе правду о тех людях, которых я любила.
Особенно мне нравилось описывать механика по имени Ник. Мне нравилось сознавать, что никто, кроме меня, никогда не узнает в нем Августа Эверетта – именно вокруг него я и строила этого персонажа.
У нас с Гасом уже вошло в привычку переписываться за кухонными столами. Примерно в полдень почти каждый день мы по очереди держали в руках свои блокноты. Надписи становились все более и более сложными. Было очевидно, что некоторые из них получались спонтанными, но другие были запланированы. Их Гас писал ранее в течение дня или даже накануне вечером всякий раз, когда приходило вдохновение. Те, что были написаны в последний момент, казались особенно бессмысленными, поскольку писательское безумие уже овладевало нами. Иногда я смеялась так сильно, что теряла контроль и не могла писать в свой блокнот. Мы смеялись до тех пор, пока не опускали взгляды на свои столы. Он фыркал в свой кофе, а я чуть не давилась своим.
Началось все с банальностей вроде того, «что лучше любить и потерять, чем никогда не любить вообще» (это я), и «Вселенная не кажется ни милостивой, ни враждебной, просто она безразлична» (это он). А заканчивалось обычно такими вещами, как «к черту писательство (это я)», и «не стоит ли нам просто бросить это и стать шахтерами?» (это он).
Однажды он написал мне: «Жизнь похожа на коробку конфет. В действительности вы не знаете, что едите, и изображение какао-бобов на коробке это только картинка».
Я написала ему: «Если ты птица, то и я птица».
Он дал мне знать, что «в космосе никто не услышит твоего крика», а я ответила ему: «Все, кто скитается, потеряны».
Для меня копание в папиных вещах отодвинулось на второй план, но я вовсе была не против. Так было даже лучше. Впервые за несколько месяцев я не вздрагивала каждый раз, когда мой телефон или ноутбук гудел сообщением. Я начала делать успехи с романом. Конечно, большая часть этого прогресса была обусловлена исследованиями. Ради каждого нового факта, которого мне не хватало, мне приходилось погружаться в цирковую культуру двадцатого века, и казалось, что над моей головой зажглась лампочка новой сюжетной идеи.
По вечерам мы с Гасом сидели на своих верандах, пили и смотрели, как солнце опускается в озеро. Чаще всего мы разговаривали через пропасть между нашими верандами в основном о том, насколько продуктивными мы были в жизни, о людях, которых мы могли видеть с наших веранд, и историях, которые мы могли себе представить для них. Мы говорили о книгах и фильмах, которые любили и ненавидели, о людях, вместе с которыми ходили в школу. Тут же вспомнилась Сара Тулейн, которая дергала меня за волосы в детском саду. За ней Мэрайя Шегрен, которая порвала с шестнадцатилетним Гасом, проведя целых три месяца в отношениях с ним. Прежде Гас был слишком горд, чтобы сказать мне об этом – тогда он курил прямо в машине, а «целовать курильщика это все равно что лизать пепельницу».
Мы поговорили немного и о наших самых ужасных работах. Я вспомнила работу на автомойке в средней школе, где я регулярно подвергалась сексуальным домогательствам со стороны клиентов и должна была в конце дня мыть коридор. Он же работал у производителя рабочих костюмов, где на него кричали за плохие швы и срыв планов. Мы говорили о самых любимых альбомах, которые у нас были, и концертах, на которых мы бывали. А иногда мы просто сидели в тишине – не совсем вместе, но и не порознь.
– Ну и что ты думаешь? – спросила я его в один из вечеров. – Неужели романтика и счастье сложнее, чем кажется?
Через мгновение он произнес:
– Я никогда не говорил, что о романтике писать особенно легко.
– Ты намекал на это, – заметила я.
– Я имел в виду, что все это было легким для тебя, – сказал он. – Для меня эти темы были очень сложны, как, впрочем, ты себе и представляла.
Между нами действовала одна неписаная договоренность. В любой момент один из нас мог пригласить другого в гости, и отказываться было нельзя. Но предложений ни с одной стороны не следовало, и все шло своим чередом.
В пятницу мы отправились на нашу исследовательскую экскурсию немного раньше, чем на прошлой неделе. На этот раз на восток, вглубь страны.
