Разве что обнаружил, что когда дыхание крупнее и пересыщенная перепонка среди многих проходящих конечностей увенчивала дугу капсульной переборки, чтобы почуять въедливое общество их мысли, сокращение всегда было возможно, что было таким же ростом, как и все те добавления.
Которые пропали с обвалом-обрушением и венами-вспышками малинового.
Но сейчас с большим изменением, чем добавлением, и большим движением, чем изменением, малиновый продолжался в ярком сердце позднего дня, который был многими днями, и теперь, когда Имп Плюс пришел к мысли об этом, малиновый погас ночью, когда настал холод, или Центр сказал, что он настал. Но что было холодом?
Борт — единственный борт с новыми порами сырости — единственный борт на данный момент (побыв крылом, шеей, пальцем носа) — свернутая сейчас вокруг одной растительной грядки, приняв продолговатые углы кожуха. И в тот миг бурой тени Имп Плюс увидел дрожь скрутки под млечной оранжевой мембраной и почувствовал во всем своем существе частичную утрату Солнца растительной грядкой. Но он чувствовал это в уютном завитке дрожащего сладкого запаха скрутки, которая была смехом, как он помнил, вверх по позвоночнику, которого у него не было.
И из влаги этого железо-теплого, охлажденного тенью объятья гигантского микронезийского моллюска, который незаметно кормился жаждой жадных до света водорослей, растущих внутри него, Имп Плюс выбрал открутиться. Но перед тем, как он смог так сделать, он увидел конечность себя не в пластиковом кожухе, которого касался, а в какой-то субстанции под грядками. Что это было?
Однако борт или конечность замедлилась до оранжево-красного, подобно мерцанию оптического перекрестья время от времени, и борт удалился со всего прозрачного кожуха так медленно, что Имп Плюс понял: это было то, чего он раньше так хотел.
Посмеяться над гигантским моллюском, которого кормил его собственный язык огорода? Однако тем самым соскользнуть по дождям расстояния не к морям Микронезии, содержащим сине-зеленую зону посадки, а к побережьям буревестников, каких он не мог достичь.
У него был другой ответ. Дрожь бурого над опытными грядками. Затененными в прохладу его флангом. Сама дрожь, да, проверяемая самой медлительностью его изъятия. Проверяемая, чтобы увидеть, была ли дрожь прохлады в этих конкретных грядках водорослей там, где он раньше думал.
Трубки между ним и водорослями сияли действием.
Это не должно останавливаться.
К растениям в одной трубке от него самого бежали две разновидности: первая — вращающиеся единицы, каждая — маленькая оболочка микроорбит, удерживаемых между двумя равно большими оболочками микроорбит; и вторая, веретена — веретена, ткущие по касательной узлы излучаемого солнца.
Солнце, как он сначала думал, дико сияло, потому что это было великое Солнце, пойманное в трубном пути, затем позже потому что это было его собственное солнце, излучающее силу на фоне своего растительного странствия; но сейчас Имп Плюс видел, что веретена были его собственным солнцем, бомбардирующем ясный тракт трубки к растениям, чтобы переплестись косами с потерянными узлами Солнечных излучений, и затем он обнаружил, что в гонке к растениям некоторые веретена-радиусы и впрямь рисовали другое Солнце в трубном пути, чтобы переплести косу, в то время как некоторые делали это, добравшись до растений, а некоторые другие из красных и янтарно-золотых веретен-радиусов его мириады не переплетались, а, достигая растительных грядок, обдавали водоросли мелкими брызгами, нарезая зеленое и свет из влажных растений на круги, которых он прежде не видел до настоящего момента и не хотел останавливаться, чтобы о них поразмышлять.
Разве чтобы увидеть, что красные и янтарно-золотые частоты этого его солнца можно было долгое время наблюдать через растущее рассеивание некогда центрального свечения некогда пламенной железы.
Ему было все равно.
Мысль пришла внезапно.
Настолько, что движения бредений возросли до неуклонной спирали, словно бы скорость изменила разновидность. Потом ему стало все равно.
Но спираль колебалась. Мысль об этом окрашивала свою причину, как радиус размахивающийся и замирающий, размахивающийся, замирающий, так что, видя себя целиком, он мог сказать, что он один, а значит, связи ему безразличны. Центр сказал бы: «Это словно морская звезда становится подковой радуги, бесперая птица становится железой, тело становится орбитой». Но Центр не узнал бы, что уже случилось.
Въедливый Голос приводил доводы против видеоисследователя внутри капсулы.
Имп Плюсу было все равно. Им раньше нужна была форма жизни, чтоб ее поддерживать, чтоб можно было позволить ее потерять. Мозг, становящийся информацией.
Он и безмолвное Солнце свернулись, чтобы обмануть их, в этом ли дело? Ему было все равно, но он не мог успокоиться. То, что он видел здесь, раньше причиняло ему боль.
Стоило ему.