И расстались — навсегда. Остался от него цветок из кости, который он прислал Тане из лагеря. Цветок зэка Шарапова в Париже! Звуки токакие, слова — цветок, зэка, Париж! Карнавал ХХ-го столетия!
— Воры тебя не тронут. Они уважают политических. А вот бакланьё… Они трусливые, и ты покажи только, что не дашь спуску, — отвалятся.
На прощанье мы кашлянули наверх Надийке Светличной. Она ответила вместе с сокамерницей.
Мы лихорадочно договаривали невысказанное раньше, уславливались о переписке, когда в коридоре послышался крик: «Я не пойду в психушку!» И еще что-то. Знакомый голос, украиский язык. Кто это? Мне показалось, что Василь Стус.
Вывели с вещами. В боксе прошмонали. Зашел Сапожников.
— Вы ничего сейчас не слышали?
— Какой-то крик.
— О чем и кто?
— Не расслышал, — зачем-то соврал я.
— Верю. Вы никогда не обманываете.
Зашел торжествующий Федосенко. Он еле сдерживал ликование под маской холодного блюстителя закона.
— В ваших просьбах отказано. Институт Сербского — высший орган по судебной экспертизе. Если он поставит вам диагноз, то он будет точен. Предлагать своего эксперта должны по закону вы, а не родные. Это сделано для того, чтоб защитить человека от нечестных родных. Бывали случаи, когда жены сажали в психбольницу своих мужей.
— Глупый закон. А если у меня нет кандидатуры врача? А если я прошу, чтобы выбрала психиатра жена? Потом — почему вы не сказали мне вашу трактовку закона сразу? Я бы все же предложил своего психиатра. Давайте бумагу, я напишу заявление.
— Уже поздно. Пора отъезжать. За вами пришел конвой.
— Вы просто подлец. Вы не только служите в бесчеловечной организации, но и проявляете бесчеловечную инициативу.
— Ну, зачем же нервничать? Проедетесь в Москву и, если здоровы окажетесь, вернетесь к нам.
Путешествие в вагоне я описывать подробно не буду: оно уже так часто описывалось в воспоминаниях советских зэков.
Сначала воронок до Лукьяновской уголовной тюрьмы. В воронке посадили меня в бокс — узкое, душное помещение. Я со своей несгибающейся ногой ни сидеть, ни стоять не мог. У Лукьяновки стояли больше часа. Начал протестовать, так как не выдерживал бокса.
Нагрузили несколько воронков зэками — и на вокзал, как раз к тем местам, где когда-то бродили с сыном по речушке Лыбидь (названной так в честь той самой сестры основателя Киева, картину о которой подарила моей сестре Алла Горская).
У вагона стояла вохра с собаками. Собаки глухо гавкали на нас. Меня посадили в отдельную камеру-купе, с зарешеченной дверью. Окна на противоположной стороне коридора занавешены. Возле моей камеры — женщины, набитое битком «купе». Шум, гам, крики конвоя и зэков. Считают, проверяют по фотографиям на папках с «делом».
Со мной — специальный провожающий, надзиратель тюрьмы.
В дороге основная тема перебранок с конвоем — вода (всем дают есть селедку) и туалет.
— Пить!..
Через полчаса, час приносят попить.
— Сцать!..
Кричит весь вагон. Старушкасоседка, член партии («хищение государственного имущества в небольших размерах»), шамкает:
— Солдатик! Скажи начальнику, что у меня больной мочевой пузырь.
— Не надо было воду пить, бабуся!
И пошло, и пошло…
Наконец, в положенное время начинают водить в туалет. Женщины по дороге заглядывают в «камеры». Мужчины восторженно вопят, «распределяют» женщин между собой.
После туалета все, умиротворенные, ведут неторопливые разговоры: кто, за что, сколько получил, с кем встречался. Завязываются «романы». Солдатиков просят передать «бабам» пожрать, «мужикам» от «баб» — курево.
Моя старушка спрашивает:
— А вы за что сидите, сосед? Гомосексуалист?
(Мысль понятная — кого же еще могут посадить от
дельно от всех.)
— Да нет, политик.
— Как политик? Разве за политику продолжают сажать?
— Еще как!..
— Неужели как при Сталине?
— Да нет, помене.
Она начинает стесняться передо мной за свою статью. Все-таки член партии, а так безыдейно села. Объясняет, что работала на молочном заводе:
— Вы же знаете, все тянут продукты домой. И меня поймали с маслом. Разозлились на меня на проходной и подловили.
Зэки ей кричат:
— Врешь, старая! Воровала целой машиной. За пару килограмм не посадят.
Старушка обижается. Что она, хищница, спекулянтка? Для себя брала, а не на продажу. В последнее никто не верит. Она все подчеркивает «брала», не желая произносить «крала».
Ее «товарки» начинают рассказывать, где что крадут, как крадут и сколько получают за кражу.
Бабоньки пожаловались еще немного на жизнь и, заскучав, перешли к «романтике» этапной.
— Сереженька, ты в какой камере был?
— 342.
— А! Над тобой Галька Сука сидела с коблом!..
— Да! Она мне «ксивы» писала.
— Она толстая!
— Я знаю. Видел ее на дворике.
— Она, дура, подхватила у одного. Трам-там-там…
Моя старушка стыдит малолетку. Малолетка обзывает ее по матушке.
Что значит партейный человек… И здесь воспитывает подрастающее поколение, зараженное ветрами Запада.
Малолетка заводит похабную песню:
Дальше идет история а ля «Декамерон»…
— Машка! Перепиши мне. Хорошая песня.
