Воровал, спекулировал. Олег (для баб — Алик).
Мой «политический» вор замолк. Зато Алик разгаворился с бабами. Одна из них жила в том же районе, имеет с ним некоторых общих знакомых (алкаши, воры, проститутки). Обмениваются с Аликом общими историями. Алик, узнав ее солидный возраст, остывает. Начинает роман с «моей» малолеткой.
— У меня тут десятка спрятана. Я дам вохре — вместе в туалет пойдем!
— А если он откажет?
— Лишь бы ты не отказала!
— А что делать будем?
— Посмотрим…
— Ладно…
Идут переговоры Алика с вохровцем. Вохровец ломает комедию, но десятка ни за что соблазняет. (Деньги зэку нельзя иметь при себе. Но десять рублей — большая сумма для солдата.)
— Ладно…
— Нин, а Нин! Все в порядке!
— Что в порядке?
— Вместе выпустят!..
— Зачем?
— Ты що, не знаеш? Мы ж договорились!..
Подруги Нинки ей комментируют. Она не согласна.
Чего-то боится. Алик-Олег ругается.
Наконец оправка. Начинают с дам, как с более крикливых.
Выводят Нинку. Что-то очень долго.
Олег начинает вслух выражать свое негодование. Я долго не могу понять, в чем дело. Наконец понял. Спрашиваю, проверяя догадку, у «знакомой» Алика:
— Он что, правду говорит?
— А ты думал?!.
В голосе старшей дамы и зависть и разочарование: почему не ее солдатик там держит. И досада на Алика: почему за эту суку, продавшуюся вохре, он готов платить десятку, а за нее, землячку, не хочет.
Но я понимаю и Олега. Ему как-то стыдно предложить «это» сверстнице, землячке (у них такой трогательный разговор «земляков» до этого был, что он не решается предложить ей стать курвой).
Бабы подымают вой — почему долго не ведут на оправку.
Нину приводят. Олег обрушивает на нее потоки мата. Молчит. Женщины с ней тоже не разговаривают. Олег обещает передать в лагерь о ее проступке. Она все молчит.
Ночь. Утро. Подъезжаем к Днепродзержинску. На станции дети с цветами, с музыкой. Кого-то встречают.
Вагон хохочет: «Нас встречают».
Олег рассказывает, что здесь недавно, полгода назад был бунт: милиция кого-то убила. Об этом бунте мне потом часто говорили.
О, Боже, не дай мне озлобиться!
Спаси — не обрушивай молот!..
Сгрузили всех и сразу в баню. Когда я вышел из бани, надзиратель шепнул:
— Политический?
— Да.
— По делу Сахарова, Григоренко и Дзюбы?
— Не знаю…
— А их знаешь?
— Не знаю…
(«Провокация, видимо…»)
Привели к врачу, Элле Петровне Каменецкой.
Осмотрела.
— Ничего, скоро вылечим от политического бреда.
— Но вы ж еще даже не знаете, о чем речь идет!..
— Академик Снежневский знает. Он никогда не ошибается.
Привели в палату. Там уже все новоприбывшие: Олег, Микола («политический» вор) и другие. Новоприбывшие почти все — воры со стажем и потому сразу же завоевывают жизненное пространство, сгоняя с лучших мест старожилов.
Мне не достает кровати, потому фельдшер кладет посередине между Миколой и еще одним, с лицом идиота, тоже новоприбывшим. Микола шепчет: «Со мной не разговаривай. Я тюльку гоню. Твой сосед, видимо, тоже». Оказывается, все, кто со мной приехал, симулируют: решили откормиться на больничных харчах.
Воры сразу же взяли надо мной опеку.
Когда мой сосед справа, «идиот», намазал калом ноги, они прогнали его и положили меня на его место. Я запротестовал.
— Ты что — малахольный? Здесь не проживешь, если будешь панькаться с гнидами. Он же тюльку гонит! Не мог выбрать что-нибудь по легче для других. Воняет.
Воры быстро снюхались с санитарами. Санитары — уголовники, отбывающие срок по легким статьям сроком от года до четырех лет (хулиганство, воровство, спекуляция). Рядом с психтюрьмой — обычная тюрьма. Вот оттуда и набирают санитаров. Большинство охотно идет: вместо того чтобы вкалывать в лагере, можно жить припеваючи, присматривая за психами.
Моих воров не трогают и позволяют делать что угодно (боятся, что сами попадут в лагерь и там встретятся с жертвами). Отношение к ворам распространяется и на меня, их приятеля.
Один из санитаров спрашивает меня, не нужно ли чего-нибудь. Я расспрашиваю о порядках, о методах борьбы политических с администрацией.
— Здесь беспредел (то есть полное беззаконие). Если заешься с врачами, медсестрами или санитарами — конец. Заколют лекарствами, санитары будут бить и не пускать в туалет. Все политики помалкивают, и ты помалкивай.
— Лекарства какие дают политикам?
— Всякие. Кому легче, кому потяжелее. Лишь бы галоперидол или мажептил не давали.
Действие галоперидола я вижу на сокамерниках в карантине. («Но почему дают в карантине? Ведь болезнь еще не выяснили, не знают противопоказаний…»)
Один весь корчится в судорогах. Не может лежать, встал. Голова скрутилась на бок, выпучились глаза. Второй задыхается, высунул язык. Третий кричит, зовет медсестру, просит корректор — лекарство, снимающее физические последствия галоперидола.
