А, совсем забыл, меня зовут Макс. Я студент третьего курса Экономического Института. «Экономический институт» – в России звучит слегка абсурдно. Лучшее, что ждет выпускника данного ВУЗа – работа менеджера по продажам в магазине,– попросту продавец. И зачем на это учиться пять лет? Я и сам все прекрасно понимаю, но видели бы вы глаза моей матери, когда она просила меня поступить на вышку. Она так верила в учебу, что у меня просто не было права разбивать ей сердце. Вообще, образование – это отдельная тема. На мой взгляд, – оно порядком устарело, ведь данная модель обучения создавалась, когда еще на лошадях ездили, когда интернета и в помине не было. А сейчас интернет под рукой, и каждый всегда находит в нем то, что его интересует. Человек учится непрерывно всю жизнь! Не понимаю, зачем учиться в институте, а потом переучиваться на рабочем месте, ведь, как показывает практика, знания вуза вообще не пригождаются на работе… Ну, не знаю. Может, медикам, или там физикам, хотя судя по тому, как падают наши спутники, видно, и им не очень помогают институты. Ведь более-менее стоящего специалиста ждут в «силиконовой долине», и я не припомню таких, чтоб отказывались.
Сонными шагами я добрался до кухни. Загремел посудой, ставя чайник на плиту и доставая из старой тумбочки, которая по совместительству служила мне столом, кружку с ложкой. Заварил чай, сел на табурет. Обстановка съёмной квартиры студента третьего курса, мягко говоря, скудная – тумба, табурет да маленький холодильник и тот пустой. Из посуды – тарелка, чашка, сковорода и кастрюля на все случаи жизни. Снимать дороже у моих предков не было возможности. Мои родители – хорошие люди. Как говорится, в «лучших традициях». Они живут в соседнем городе. До него ехать-то тридцать пять километров, но на семейном совете решили, что отдельное проживание благоприятно скажется на моей самостоятельности, а ежедневная езда будет отрицательно сказываться на учебном процессе.
Окно манило меня. Подвинул табурет к нему ближе, поставил чашку на подоконник. От холода горячий чай сразу запарил белыми, едва заметными, пучками пара. Устроившись поудобней на табуретке, стал разглядывать прохожих – занимательное занятие! Вот мужчина идет на работу. Обычный непримечательный, угрюмый с утра, как и все окружающие. Он, верно, не отошёл еще ото сна,– темный, хмурое лицо его борется с холодом и нежеланием идти туда, куда он идет. Стараясь никого не замечать, он механически двигается из точки «А» в точку «Б». Видно, что этой дорогой он ходит каждый день, и, совершенно ясно, что он не хочет идти, но нужда толкает идти на работу зарабатывать деньги. Мне видится, что иногда он пробуждается от этого круговорота «работа-дом». Очень редко, когда в нем, словно искра зажигалки, сверкнет искра сознания того теплого и светлого, кем он был, и кем виделось ему стать, до того как он стал тем, чем является сейчас. Он хочет все изменить: бросить работу, уйти от старой ворчливой жены и недовольных детей-подростков, которым он не смог дать, сколько дал отец друзьям из параллельного курса. При всем желании он просто-напросто не сможет вспомнить, как это, жить по-другому. Он забыл. Застрял здесь, в этом сером дне. И то далекое прошлое было вовсе не с ним, а с кем-то другим, незнакомым, чужим. И будущее, которое его ожидает, будет таким же, как сегодняшний день – всегда… вечно…будет тысячи лет. Любая перемена так же болезненна, как оторвать присохшую корку раны: вроде рана есть, но и вроде не болит, пока ее не трогаешь. Мысль о муках, которые может вызвать попытка что-то изменить, словно в воронку скатывает сознание и волю, и свет разума затихает на глубине жерла забвения. Свет глаз его меркнет, искра потухает. Вот она – высшая жертва.
Мой взгляд отвлекает девочка в розовой куртке и шапке, на ее спине большой ранец. Сразу ясно, что она бежит в школу, явно опаздывая на уроки. Маленькие ножки быстро перебирают по плитке тротуара. И я уверен, что она наивно полагает, что когда окончит школу, все это пройдет, и не нужно будет вставать так рано и бежать куда-то. Все, о чем она мечтает, непременно сбудется, а пока она, как и дядя в черной куртке, не хочет туда, куда несут ее крохотные ножки в белых сапожках.
