Александр едва сдержался, чтобы не съязвить по этому поводу: Валерию, как видно, не терпелось как можно скорее уладить все свои мошеннические делишки, чтобы, бросив жену с ребенком, отхватить при этом еще и жирный куш в виде сильно возросших в цене акций Газпрома. Александр представил себе, как довольно он потирает руки, говоря об успешно провернутом дельце своей молоденькой любовнице, после чего с решительностью собственника овладевает ею. Эта картинка показалась ему пошлой, хотя всего час тому назад он лежал в постели с малознакомой женщиной и, в отличие от Валерия, не строил относительно нее вообще никаких планов. И если разобраться уж до конца, то мало человеческого, возвышенного наблюдалось у обоих любовников в момент близости. Они практически ничего не сказали друг другу, разве что обменивались взглядами, поцелуями, прикосновениями.
Пусть я животное, но я люблю эту женщину. И мне все равно, кто она, сколько ей лет, кто ее муж и есть ли у нее любовники.
Я хочу ее даже сейчас.
Он ужаснулся своим мыслям, замотал головой, после чего, переведя дыхание, пригладил на голове волосы.
– Старик, по-моему, у тебя температура, – обеспокоенно заметил Валерий.
– Да нет.., что-то не так?
– Лицо порозовело. Может, давление?
– Нет. Со мной все в порядке.
Александр оглянулся. Он не хотел, чтобы в момент, когда он будет обсуждать с клиентом свой гонорар, кто-то посторонний находился поблизости. Но бюро в столь поздний час (Боже, я провел с ней в постели часа три!) было почти пустым. В коридоре он заметил Калерию Дмитриевну – адвоката-ветерана. Этой женщине было семьдесят пять лет. Она имела обширную клиентуру, хорошо зарабатывала, но честно сдавала все свои гонорары в кассу, а по вечерам оставалась, чтобы еще мыть полы в бюро и убирать со столов остатки адвокатских попоек. Ее никто не понимал. Ведь она могла сдать в кассу минимум – тысячу рублей, как все, а на остальные деньги содержать две семьи. Но Калерия Дмитриевна придерживалась «сталинских» принципов, за что и уважала себя.
– Валера, я понимаю, что ты пришел ко мне, потому что я твой друг…
Он вдруг поймал себя на том, что слово «друг» далось ему с трудом. Писаревич не был другом Александру в истинном значении этого слова. Но именно сейчас и Валерий бы с удовольствием назвал его другом, поскольку благодаря этой «дружбе» в вопросе выплаты гонорара можно будет ограничиться бутылкой коньяку или тысчонкой-другой рублей. А ведь акции Газпрома, когда он их продаст, чтобы купить шубку или бриллианты своей любовнице, потянут на несколько тысяч долларов.
– Конечно! – Писаревич не дал ему договорить. Александру показалось, что он сейчас вскочит и набросится на него, чтобы сжать его в своих крепких дружеских объятиях. – А к кому же еще я мог бы обратиться с такой.., просьбой. Ты же понимаешь, что такое женщины! Ты тоже был когда-то влюблен.
– Валера, я адвокат и зарабатываю себе на хлеб мозгами. Твое дело довольно сложное…
– Ну вот, – всплеснул руками Писаревич. – Начинается. И ты будешь набивать себе цену. Послушай, я устал от этого от чужих. Но ты-то свой!
– Пятьсот долларов сейчас и столько же после того, как дело выиграем. Или же сразу восемьсот, и я приступаю к работе.
– Сколько? – Глаза Валерия, казалось, готовы были вылезти из орбит. – Да ты с ума сошел! Ты где находишься, в Москве или в Саратове? Где это ты слышал, чтобы местные адвокаты просили столько за час работы?
– И еще пятьсот долларов вот за это, – невозмутимо продолжил Александр, отводя прядь волос со лба, чтобы продемонстрировать запекшуюся кровь, под которой болела и саднила глубокая рана.
– Не понял. А это еще что?
– Твоя жена была у меня ночью. Вернее, почти утром. Я не успел дверь открыть, как она ударила меня утюгом.
– Чем?
– Я же говорю: утюгом. Ты что, не слышишь меня? У тебя что-то со слухом?
– Нет, ты видишь, с какой стервой я живу?.. Да она же могла тебя убить!
– Эти акции – единственное, на что она может рассчитывать в трудное для нее время. Она же не работает. Кроме того, ты оставляешь ее с Катькой, которую надо кормить, одевать и обувать. Я уверен, что ты сделаешь все возможное, чтобы не платить алиментов. И что же ей в этом случае остается делать?
– Но при чем здесь ты?
– Она достаточно хорошо изучила тебя, чтобы вычислить, к какому, более выгодному для тебя, адвокату ты обратишься. Поэтому-то Катя и пришла ко мне и саданула меня по голове. Она была в состоянии аффекта, понимаешь? Ей было все равно в конечном счете, на чью голову опустить этот утюг. Но если бы только это… Она стала кричать, обзывать меня, а потом – я даже не успел ничего сделать! – ударила и себя по голове. Затем еще раз…
Писаревич слушал его, не веря своим ушам.
– Ты что, издеваешься надо мной?
– Ничуть. Ты вчера дома ночевал?
– Да. Ночевал. У меня и свидетели есть. Но при чем здесь это?
