Одним утром я посвятил ей стихотворение: большую часть написал специально по случаю, однако выделенное курсивом четверостишие тупо вставил для украшения: написано оно было об А.В. Т-ко, школьной любви, о которой скажу в соответствующей главе. Написание стихов по поводу каждой более или менее серьёзной влюблённости (не говоря уж о любви) стало впоследствии моей самой обычной практикой. Так легче было осмыслить чувство, полностью им насладиться и, если надо, преодолеть его и жить дальше.
Мы оказались с Леной наедине в каморке Лысого. Я объявил о своём желании прочесть ей стих, и, справедливо полагая, что такое послание надо читать хотя бы стоя на одном ко-Лене, опустился на него перед сидевшей на столе возлюбленной и прочитал по листу наивное и неумелое стихотворение с тупо-суицидальным или тупо-песси-мистическим подтекстом. Посмотрите-ка сами на это:
«Лене»
Ты выше истины и правды.
Иль похвала, или хула
В твоих устах, родная Лена,
Мне равно радости сулят.
За мной вся жизнь моя осталась.
Недолог путь, что впереди,
Но, сколько б жизнь ни продолжалась,
Ты всё же выше, только ты.
С тобой я счастлив рядом, Лена,
А без тебя страдаю я.
Никто не знает милой Лены,
Никто не ценит так, как я!
Ах, что сказать ещё осталось?
Не передать всего, что скверно.
И, сколько б жизнь ни продолжалась,
Навеки будет верно:
<далее я нагло и процитировал те самые старые четыре строки, посвящённые, на самом деле, первой настоящей любви>
Мне греет душу память о тебе.
В грядущее из прошлого пусть длится!
Тобой дан образ просветлённый мне.
Им жизнь, мне данная тобою, озарится!
<далее продолжил свежее>
Эх, жить осталось мне немного,
Но, сколько б ни прожил,
Я не имел другого Бога,
Тебе я лишь служил.
Закончено посланье, всё, —
И вот я пред тобой!
Забудем обо всём.
Возьми меня с собой…
(26.07.01 г.)
Прочитав, встал с колена и поцеловал её в щёку, уловив благосклонную улыбку и блеск в глазах.
Помню также, как мы с ней играли в карты на желание. Мои желания были однообразны: поцелуй (в щёку, чтобы не очень наглеть). Такой поцелуй тогда был мне дороже иного полового акта в наши дни. Она же придумывала мне забавные, говоря языком героя Достоевского, которого я ставлю выше Толстого (родственники близких знакомых которого жили в «моём» подъезде того же дома), «уроки»: подойти к строителям с глупыми вопросами или просьбой дать закурить; догнать проходящих девушек с целью знакомства с ними (они сперва весьма ощутимо перепугались), и т.д.
Как-то, когда я ещё не рассказал ей о моих к ней чувствах, а у неё с её парнем всё было хорошо, мы сидели на лавке. Стояла жара. На Леночке, державшей в руках газету, была незабвенная коричневая кофточка — м-м-м! На мне же — джинсы, кроссы и с отрезанными для демонстрации бицепсов (не помню, насколько внушительных) рукавами футболка группы «Коррозия Металла». Вдруг подошли два парня и начали подкалывать Лену «орейровской» темой. Один даже попытался в восхищении взять за подбородок. Мне оставалось готовиться, как только они перейдут некую черту, к махачу с парой отморозков... Они ели мороженое, из-за этого их грязные лапы были перепачканы белой липкой дрянью. Увидев газету, один из них со словом «Дай!» попытался отнять её, чтобы вытереть руку, но я пресёк эту попытку и, остановив движение, спросил у Лены:
— Она тебе ещё нужна?
Лена ответила утвердительно. Если б отморы полезли претендовать, начался бы махач, а так она оторвала микроскопический кусочек, и они ушли себе дальше лесом.
С Леной, кажется, ничего физического, кроме поцелуев в щёку (ну или ещё, может, в лоб — видимо, она была для меня примерно тем же самым, чем я для очкастой комплектовщицы-стёбщицы, о которой речь пойдёт чуть ниже...), у меня, как ни жаль теперь, так и не было. В сентябре того же 2001-го года я встретил её в кинотеатре «Мир», куда бесплатно от «идущих» пришёл с подругой Юлей, но о ней — позже. Там совершился алхимический переход из одной любви в другую.
Но вернёмся к моей работе. Сопран, извечный спутник Бивня, пришёл к нам туда в первый же день. Он как раз тогда получил зарплату где-то на бензоколонке, поэтому «проставлялся».
После работы поехали с ним на рынок, где он приобрёл майку со скелетом в футбольных бутсах и надписью “Kick it to the bone!”, что было тут же переведено как призыв играть без правил: «Е*ани в кость!»
Потом он приезжал просто бухать. Зная, что я зачастую остаюсь наедине с Леночкой, всё хотел выяснить, трахались ли мы, и удивлялся отрицательному ответу. Мне было полгода как девятнадцать, и ни с кем тогда я ещё не трахался. Не до того мне было. Я книжки читал и в приставку играл, пил и дрался, «рубился» на концертах и всё такое, но не был тем, кем надо быть, чтобы трахаться. Как-то так я это теперь вижу...
