У меня перехватило дыхание, а сердце неистово колотилось до самых титров. Мой мозг был полностью сосредоточен на одной непростой задаче: как бы сказать что-то небрежное и остроумное этому парню – идеальному парню, которого я уже давно заметила, который чудесным образом оказался рядом и который – еще более чудесным образом – сам решил со мной заговорить. Но я тогда впала в жуткий ступор. Мои бедра словно стали еще шире, а пояс шортов резко впился в жир на животе. Я поняла, что Шон (естественно, я уже выяснила, как его зовут) не стал бы болтать со мной, знай он о шортах, жире и поясе.
Так что я просто рассеянно уставилась на экран.
А когда фильм закончился, Шон подтолкнул меня локтем и спросил: «Круто было, да?» Я улыбнулась и, не задумываясь, кивнула.
Больше я с Шоном не разговаривала. Все эти годы я о нем даже не вспоминала. Но вот я поднимаюсь по лестнице в свою спальню, и перед глазами снова оживает его облик. От одного этого воспоминания сердце у меня бешено колотится.
Молли Пескин-Сусо: девушка, которая влюбляется в воспоминание из восьмого класса. Неужели я – главный псих во Вселенной? (Варианты ответов: «да» и «конечно, да».)
Я падаю на кровать. Да, был Шон. А еще был Джулиан Портильо, старший брат моей подруги Элены. Влюбленность номер одиннадцать: Завтрачный Экспериментатор Джулиан. Главное воспоминание – его сложные гурманские завтраки, которые он готовил нам, когда я оставалась у Элены с ночевкой. Мне почему-то казалось, что это просто очаровательно. Хотя сама я с завтраками
Короче. Джулиан учился в выпускном классе, а мы с Эленой только-только перешли в старшую школу. У них обоих были большие ямочки на щеках. Их родители приехали из Сальвадора. А еще Джулиан очень громко смеялся. Тогда я вела дневник и писала обо всех (довольно, впрочем, редких) случаях, когда Джулиан со мной заговаривал. Редких, потому что рядом с ним я теряла дар речи. А красивым выпускникам, как мне кажется, не очень интересно биться о стены молчания девятиклассниц. Так или иначе, Джулиан переехал в Джорджтаун, а Элена перешла в частную школу. Их нет в фейсбуке, так что я не в курсе, что с ними сейчас происходит.
Словом, я не могу общаться с парнями, которые мне нравятся. Увы, мое тело меня предает. С каждым парнем я веду себя немного по-разному, так что привести влюбленность к общему знаменателю довольно сложно, но если бы мне нужно было описать это чувство, я бы сформулировала как-то так: ты только что пробежала милю и тебя подташнивает, к тому же ты голодна, но аппетита нет, в голове туман, а еще очень хочется писать. Невыносимо. Но мне нравится.
Даже больше, чем нравится. Я страстно этого желаю.
Потому что, несмотря на тошноту и туман, влюбленность рождает непоколебимое чувство, что вскоре произойдет что-то чудесное. Это объяснить сложнее всего… Не важно, насколько мои фантазии далеки от реальности, я всегда лелею надежду. И уже давно от нее завишу.
В шесть утра Кэсси без стука влетает в мою комнату.
– Йоу, соня. Где твои бусы? Оливии срочно нужна бусинная терапия.
Я растерянно моргаю.
– Сейчас, что ли?
– Она уже на подходе. Эван опять что-то выкинул.
Ясно. Чистосердечное признание: я никогда не понимала, что такого притягательного в Эване Шульмейстере. Нет, я не ревную Оливию к бойфренду. Просто мне кажется, что Эван – на любителя. При этом сама я никогда не пойму, что там можно любить.
– Так что, одеваться?
– Для Оливии? – смеется Кэсси.
Значит, остаюсь в пижаме.
Через двадцать минут мы сидим на крыльце у входа, скрестив ноги по-турецки, а вокруг разбросаны журналы, вырезки и ножницы. Глаза слипаются, но на улице прохладный ветерок, и находиться здесь приятно. Все в окрýге, похоже, до сих пор спят.
– Так что этот мудак выкинул на этот раз? – спрашивает Кэсси.
– Он не мудак.
Оливия беспокойно перебирает бусы. Мы с ней годами над этим работали. Над бусами то есть. Мои уже метра три в длину. Наверное, на них тысячи бусин, и каждая сделана моими собственными руками. Как именно? Вырезаешь из журнала треугольник и плотно оборачиваешь его вокруг кусочка пластиковой трубочки, начиная с основания треугольника. Потом обмазываешь клеем, а сверху иногда – прозрачным лаком для ногтей. Нанизываешь на нитку – и повторяешь. У меня получился радужный градиент – я начала с красного, а теперь добралась до индиго. Скоро возьмусь за фиолетовый. А когда закончу, подвешу как гирлянду к потолку спальни.
– Короче… Ничего особенного не случилось, – начинает Оливия. – Просто у него был такой тон, что я почувствовала себя как на допросе.
– Ничего такого? Ну-ну, – говорит Кэсси.
Заклеивая новую бусинку, Оливия пожимает плечами.
– Ты мне написала в пять тридцать утра, – ухмыляется Кэсси.
– Прости… Бред все это.
– Никакой не бред, Ливви. – Кэсси подвигается ближе и обнимает ее. – Не люблю, когда ты грустишь.
– Да не грущу я. Просто… – Оливия разглядывает склеенную бусинку у себя на ладони.
– Очень красиво получилось, – хвалю я.
– Спасибо. Да. Просто Эван вел себя очень странно. Задавал кучу вопросов про воск…
– Что?
– Про восковую эпиляцию зоны бикини.
