Бегу к караульному, как, мол, все ли в порядке? Посторонние личности, происшествия, попытки проникновения на территорию части? Никак нет, отвечает солдатик, никаких происшествий и посторонних личностей не замечено, все спокойно.
Откозырял он мне, и я пошел восвояси. Прямиком к окну библиотеки. А она, эта форточка чертова, закрыта! Я же своими глазами видел, что была открыта и хлопала на ветру! Правда, припоминаю, и ветра-то вроде не было. Но видел же! И парня видел… Видел отчетливо, во всей красе! И грязь на гимнастерке, и разорванный рукав… Разве могло такое померещиться? И тут мне вдруг начинает казаться… – Полковник понижает голос до шепота. – Начинает казаться, что одет он был как-то не так, и сапоги какие-то вроде не такие, и общий вид. И лицо его, бледное, испуганное, перед глазами. И тут меня вдруг как колом по башке: у нас же сегодня спектакль был, артисты из кружка художественной самодеятельности Дворца химиков, наших шефов, давали спектакль из военной жизни! А один, должно быть, случайно остался… Аж на душе легче стало. Правда, не совсем понятно, куда он все-таки делся. Возвращаюсь к себе. Пашка спит, а у меня сна ни в одном глазу. Потом еще раза четыре выходил, проверял: хожу, присматриваюсь, вдруг вынырнет этот пацан. Так и ночь прошла. Утром сдал дежурство, и прошли мы с Пашкой к реке, где наших ребят фрицы положили, а потом погуляли по городу, зашли ко мне позавтракать, я достал фотографии. В общем, снова повспоминали. А в четыре ноль-ноль он убыл.
Полковник замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как билась в плафон ночная бабочка.
– А что вам сказал худрук? – спросила вдруг Инесса.
– Какой худрук? – спросил Полковник, а сам полыхнул жарко.
– Худрук из Дворца химиков. Только не надо уверять, что вы его не вывернули наизнанку на предмет забытого артиста. Не поверю! Во сколько вы его подняли? В пять? В шесть?
– В шесть. В шесть я его поднял. Только он ни сном ни духом, клялся, что никого не забыли, всех пересчитал на выходе, все были на месте и вместе покинули пределы части.
– И форма не такая, – сказала Инесса. – И бои там были, и пацанов необстрелянных там положили…
– При чем тут бои? – возразил Добродеев. – Парень этот из артистов, а что худрук не признался, так просто побоялся, что взгреют. Не обижайтесь, Полковник, но померещилась вам эта форточка открытая! После радостной встречи и застолья. А может, и пацан померещился. Я по себе знаю, что с перебору мерещится. Помню, как-то раз…
– Этот мальчик был оттуда! – перебила Инесса. – Господи! Неужели вы ничего не поняли?
– Как прикажете это понимать? – озадаченно спросил Полковник.
Инесса не ответила. Сидела, ссутулившись, куталась в цыганскую шаль, хотя ночь была теплая. Ни на кого не смотрела…
– Никак понимать не надо, – наконец сказал Монах. – История выглядит достоверной… И март, и воздух, и весна, и голова кругом. Даже легкий морозец. Какая разница, было или не было, если Полковник считает, что было?
– Я не считаю… – начал было Полковник.
– Было! – перебила Инесса. – Существует множество миров, есть прошлое, и там все еще идет война. Мы это уже обсуждали. И этот мальчик оттуда!
– О множественных мирах ничего не знаю, не думал как-то… – пробормотал Полковник.
– То есть вы за версию о беглом артисте? – уставилась на него Инесса, и прямо искры из глаз!
Полковник неубедительно пожал плечами. И снова наступила тишина. История Полковника оставила ощущение… как бы это поточнее… Диссонанса! Вот-вот, диссонанса! Полковник и параллельные миры! Даже не смешно. Это была не его история! Это была история Доктора или Монаха. Или Добродеева, но никак не Полковника. Полковник прост и прям, как палка. Такое ему не выдумать. Но именно диссонанс между личностью рассказчика и рассказом делал историю достоверной…
Лицо Доктора было задумчивым, даже печальным. Инесса взглядывала на Полковника, будто видела впервые, без обычной насмешки, внимательно, серьезно. Монах в чалме напоминал восточное божество, глаза его были закрыты – казалось, он спал. Но он не спал, а раздумывал над историей Полковника. История ему понравилась. Что это, спрашивал себя Монах. Почему это случилось с Полковником, а не с каким-нибудь яйцеголовым неврастеником, готовым с восторгом принять любой сюр, параллельные миры и летающие тарелки? А почему ангельский голос у подонка? Вышибающий слезу талант музыканта, художника, писателя у законченного мерзавца и подлеца? Кто отвечает за распределение благ, везение, счастливые шансы? Случай, слепая судьба. Ключевое слова «слепая». Зачем бравому Полковнику эта история? Ему она не в радость – вон, сидит растерянный, физиономия краснее обычного, даже белесый ежик поник: жалеет, что так раскрылся и подставился. Не выдержал, поделился… Царапал его изнутри этот солдатик, не давал покоя, – а теперь он мучается и стесняется…
