Сам Бреде Ольсен играет в этом доме роль хозяина; попутно он успел упрочить свое общественное положение. Он снова состоит понятым и постоянным спутником ленсмана, и одно время к услугам его очень часто прибегали; но в последнюю осень дочь его Барбара не поладила с ленсманшей из-за безделицы, попросту сказать, из-за вши, и с того времени Бреде стали недолюбливать в доме ленсмана. Но Бреде от этого не очень внакладе, есть и другие господа, которые теперь обращаются к нему как раз для того, чтоб позлить ленсманшу; таким образом, он в большом фаворе у доктора, а пасторша, «так у той свиней-то столько нет, сколько раз она посылала за Бреде, их колоть», – это его собственные слова.
Но, конечно, частенько семье Бреде приходится туговато, они не все такие жирные, как собака. Ну да, слава богy, у Бреде характер легкий: «Дети все растут и растут!» – говорит он, хотя постоянно появляются новые малютки. Те, что выросли и уехали, заботятся о себе сами и изредка посылают кое-что домой: Барбара живет замужем в «Лунном», а Хельге служит в сельдяной артели; они уделяют родителям немножко провизии или денег, когда могут. Даже Катерина, прислуживающая дома, и та умудрилась сунуть отцу в руку пять крон как-то зимой, когда им пришлось очень туго.
– Вот так девчонка! – сказал Бреде и не спросил, откуда у нее бумажка и за что она ее получила. Так ведь и следует, дети должны любить родителей и помогать им!
В этом отношении Бреде недоволен сыном Хельге. Частенько Бреде стоит в мелочной лавке, окруженный слушателями, и развивает свои взгляды на обязанности детей к родителям.
– Взять для примера сына моего – Хельге: если он курит табак или выпьет рюмочку, я против этого ничего не скажу, все мы были молоды. Но непорядок, что он посылает нам письмо за письмом с одними поклонами. Непорядок, что он заставляет мать свою плакать. Это безобразие. В старину было по-другому: дети не успевали вырасти, как сейчас же поступали на службу и начинали помаленьку помогать родителям. Да так и должно быть! Разве не отец и мать носили их сначала под своим сердцем и трудились до кровавого пота, чтоб прокормить их, пока они не вырастут? А они это забывают!
И Хельге словно услышал речи отца, потому что вдруг пришло от него письмо с бумажкой, целых пятьдесят крон. И тут семья Бреде закутила вовсю, купили мяса и рыбы для варева и лампу с подвесками для парадной комнаты в гостинице.
День прошел, чего же больше? Жила и семья Бреде, жила, перебиваясь с хлеба на квас, но без больших трудов. Чего больше желать!..
– Вот так гости! – сказал Бреде, провожая Исаака и Элесеуса в комнату с висячей лампой. – Нет, что я вижу! Ведь ты, надеюсь, не уезжаешь, Исаак?
– Нет, я только к кузнецу, по делу.
– Так, значит, это Элесеус опять собрался на юг, по городам?
Элесеус привык к гостиницам, он располагается как дома, вешает пальто и палку на стену и заказывает кофей; закуска у отца с собой в котомке.
Катерина приносит кофей.
– Нет, пожалуйста, не платите! – говорит Бреде. – Я так часто бывал в Селланро, и вы меня угощали, а у Элесеуса я и посейчас записан в книгах. Не бери ни одной эре, Катерина.
Но Элесеус платит, вынимает кошелек и платит, а потом дает еще двадцать эре. Не безделица!
Исаак уходит к кузнецу, а Элесеус остается.
Он говорит, что нужно, Катерине, только самое необходимое, не больше; разговаривать же предпочитает с ее отцом. Нет, Элесеус не гоняется за девицами, его точно оттолкнуло от них когда-то, с тех пор он утратил к ним интерес. Может быть, в нем никогда и не было заложено любовного влечения, о котором стоило бы говорить, раз он живет так, зря. Редкий экземпляр в деревне, господин с тонкими руками и женской страстью к франтовству, зонтикам, тросточкам и галошам. Испортили, что ли, подменили этого непонятного холостяка? И усы-то у него не хотят как следует расти. Но может быть и так, что поначалу он и был правильно устроен для продолжения рода, а потом попал в искусственную обстановку и превратится в кастрата? Или же он так усердно занимался в конторе в мелочной лавке, что вся его непосредственность исчезла? Может быть, и так. Во всяком случае, он живет, добродушный и бесстрастный, немножко слабый, немножко апатичный, и уходит все дальше по своему ложному пути. Он мог бы завидовать любому человеку в деревне, но не способен даже на это.
Катерина привыкла шутить с гостями и поддразнивает Элесеуса, что, наверно, он опять едет на юг к своей душеньке.
– У меня другое на уме, – отвечает Элесеус, – я еду по делам, завязывать сношения.
– Не приставай с глупостями к приличным гостям, Катерина! – останавливает ее отец.
О, Бреде Ольсен так вежлив с Элесеусом, так почтителен, что прямо удивительно. Да ему и приходится быть таким, это очень умно, он должен в лавку в «Великом», он стоит сейчас перед своим кредитором. А Элесеус? Ха, ему нравится эта вежливость, и он милостиво отвечает на нее: «Ваше благородие!» – называет он Бреде в шутку и ломается. Рассказывает, что позабыл свой дождевой зонт:
– Мы как раз проезжали мимо Брейдаблика, и в эту минуту я и вспомнил про зонт.
Бреде спрашивает:
