Тут я заговорил о чем следовало: «В самом приговоре о заключении Ингер Селланро допущена ошибка». – «Ошибка?» – «Во-первых, ее не следовало увозить в том состоянии, в каком она находилась». – Директор удивленно посмотрел на меня: – «Ах, так, – сказал он. – Однако ведь не нам же в тюрьме разбирать это». – «Во-вторых, – сказал я, – она не должна была целых два месяца отбывать наказание в полной мере, пока тюремное начальство не обнаружило ее состояние». – Это попало в точку, директор молчал долго: «У вас есть доверенность на ведение дела этой женщины? – спросил он. – «Да», – сказал я. – «Как я уже говорил, мы довольны Ингер и обращаемся с нею соответственно, – заговорил директор и опять стал высчитывать, чему они ее научили. – Мы, – говорит, – научили ее даже читать и писать». И дочку ее тоже пристроили у кого-то, и так далее. Я разъяснил, какова обстановка в семье Ингер: двое малышей, наемная работница для ухода за ними и так далее. «У меня есть заявление от ее мужа, – сказал я, – оно будет приложено или к заявлению о пересмотре дела, или к ходатайству о помиловании». – «Покажите мне это заявление», – сказал директор. – «Я принесу его завтра в присутственные часы», – ответил я.
Исаак сидел и слушал, это было поразительно, какое-то приключение в чужом краю. Он не отрывал глаз от губ Гейслера.
Гейслер продолжал рассказывать:
– Я пошел к себе в гостиницу и написал заявление, писал, как будто от тебя, и подписался, Исаак Селланро. Но ты не думай, что я написал хоть слово насчет того, что они неправильно поступили в тюрьме. Даже и не намекнул. На следующий день я отнес документ. «Пожалуйста, садитесь!» – сейчас же сказал директор. Прочитал мое заявление, изредка кивая головой, и, в конце концов, сказал: – «Прекрасно. Но оно не годится для пересмотра дел». – «Годится вместе с дополнительным заявлением, которое у меня тоже имеется», – сказал я и опять попал в точку. Директор поспешно ответил: «Я обдумывал это дело со вчерашнего дня и нахожу достаточные основания для возбуждения ходатайства за Ингер». – «Которое вы, господин директор, при случае поддержите?» – спросил я. – «Я дам отзыв, хороший отзыв». Тогда я поклонился и говорю: «В таком случае помилование обеспечено. Благодарю вас от имени несчастного мужа и покинутой семьи». – «Я думаю, нам незачем запрашивать дополнительные сведения с места ее родины, – спросил директор, – вы ведь все знаете?» Я отлично понимал, почему все должно было происходить, так сказать, втихомолку, и ответил: «Сведения с места только затянут дело».
– Вот тебе и вся история, Исаак. – Гейслер посмотрел на часы. – А теперь к делу! Можешь ты проводить меня на медную скалу?
Исаак был камень и чурбан, он не мог так мгновенно менять тему, и весь полный мыслей и изумления принялся расспрашивать. Он услышал, что ходатайство направлено к королю и будет рассматриваться в одном из ближайших заседаний государственного совета.
– Чудеса! – проговорил он.
Пошли на скалу, Гейслер, его провожатый и Исаак, и пробыли там несколько часов; за это короткое время Гейслер прошел по месторождению медной жилы, прихватил еще порядочный кусок камня и наметил вехами границы участка, который намеревался купить. Он был торопыга. Но отнюдь не дурак, быстрые суждения его были удивительно уверенны.
Вернувшись на хутор – опять с мешком образцов камней, – он достал письменные принадлежности и сел писать. Но он занимался не только писаньем, а по временам и болтал:
– Да, Исаак, очень уж больших денег за скалу ты сейчас еще не получишь, но сотню-другую далеров я тебе дам! – Он опять принялся писать. – Напомни мне посмотреть твою мельницу перед уходом, – сказал он. Потом заметил синие и красные линии на ткацком станке и спросил: – Кто это нарисовал? – А это Элесеус нарисовал лошадь и козла, – за неимением бумаги он малевал своим карандашом на станке и на других деревянных вещах. Гейслер сказал: – Это совсем недурно сделано! – и дал Элесеусу мелкую монетку.
Гейслер пописаˊл еще немножко.
– Должно быть, здесь скоро появятся и еще новые хуторяне?
На это провожатый его сказал:
– Да, уж начали появляться.
– Кто же?
– Да вот хоть бы первый, в Брейдаблике, как его называют, Бреде из Брейдаблика.
– Ну, уж этот! – презрительно фыркнул Гейслер.
– Да, да, а потом купили участки еще двое.
– Да годятся ли они на что-нибудь! – сказал Гейслер. И заметив в эту минуту, что в комнате двое ребятишек, притянул к себе маленького Сиверта и дал ему монетку. Удивительный человек этот Гейслер! Только вот глаза у него стали побаливать, края век подернуты как будто красным инеем. Это могло быть от бессонных ночей, а еще бывает и от крепких напитков. Но не похоже, чтоб он находился в упадке; он, вероятно, все время думал о лежавшем перед ним документе, потому что вдруг схватил перо и опять написал несколько строчек.
Но вот он как будто закончил. Он обернулся к Исааку:
– Да, как я уже говорил, богачом ты от этой продажи не сделаешься. Но впоследствии может оказаться и побольше. Мы так и напишем, что впоследствии ты получишь еще. А две сотни можешь получить сейчас.
