В детском саду помимо положенных двух воспитателей на группу у нас была ещё нянечка. Её имя-отчество уже стёрлось из моей памяти за давностью лет, пусть будет условная Нина Петровна (да простят меня все Нины Петровны, работавшие когда-либо нянечками в детских садах). Все дети боялись её, как огня. Мне кажется, даже воспитатели старались лишний раз не злить нянечку и обходить стороной. И была у Нины Петровны тряпка из куска марли, которой она протирала столы и мыла раковины. Тряпка эта редко стиралась и пахла просто отвратительно. И вот через этот рассадник даже не микробов, а, я бы сказала, готовых к распространению кишечных палочек наша милая няня процеживала “избалованным” детям молоко или какао. Каприз заключался в том, что дети в большинстве своём не любили пенку и отказывались пить в полдник полезное для здоровья питьё, к коему прилагалось печенье или пряник в качестве вознаграждения за отвагу.
Я тоже не питала любви к молоку, но, как положено хорошей девочке, мужественно выпивала ежедневный стакан. С одной стороны, я интуитивно руководствовалась принципом, что послушных детей любят, хвалят их родителям. А значит рано или поздно мама скажет, что любит меня или даже гордится мной. С другой, пристальный взгляд нянечки, которым она окидывала детей во время приёма полдника, пугал неотвратимостью наказания. Обычно мне удалось тайком сдвинуть ненавистную пенку, подув на неё, и через образовавшуюся у края стакана щель маленькими глоточками осилить неприятную жидкость.
В тот день звёзды встали не на мою сторону. Пенка была на редкость плотная и никак не хотела отлипать от края и облегчить мне жизнь. Тогда я решилась на страшное: отодвинуть её ложкой. Мои манипуляции были замечены Ниной Петровной. Она, как коршун, налетела на меня, сказав, что разочарована моим поступком, и теперь мне положено наказание: выпить молоко, процеженное через вонючую тряпку. Я помню ощущение ужаса. Казалось, именно сегодня, для меня марля издавала особо тошнотворный запах. Я пыталась не смотреть на процедуру избавления молока от пенки, но помимо своей воли не могла оторвать взгляда. Когда мне всучили в руки стакан и жестко сказали: “Пей!”, я сделал попытку задержать дыхание и одним махом выпить мерзкую жидкость. Ничего не вышло. Едва я поднесла стакан ко рту, как я увидела плавающие по поверхности остатки пенки и какого-то мусора, и меня вырвало. Прямо на стол и частично на пол, недавно вымытый няней.
Случился скандал. Няня стала орать, что позвонит моей матери. Я разревелась и просила её так не делать, потому что знала – отвлекать маму от работы нельзя ни при каких обстоятельствах. Предлагала наказать меня самым страшным из существующих в саду способом – простоять весь тихий час с подушкой на вытянутых руках. Но Нина Петровна была неумолима. Она всё-таки позвонила маме на работу и потребовала, чтобы она приехала за мной. “Это был позор”, – так сказала мама отцу вечером после ужина, которого меня лишили. Мне же она не сказала ни слова. С момента возвращения домой я стояла в углу и должна была таким образом осознать, как подвела родителей. Это мне уже пояснил папа после того, как узнал о происшествии. Мне было стыдно, но я так и не поняла, почему должна любить гадкую молочную пенку, и как другие дети смогли выпить настолько тошнотворное питьё без рвотных позывов. Вполне вероятно, именно тогда у меня возникло ощущение, что я плохая дочь и не заслуживаю любви. Эта яркая вспышка осознания потом переросла в убеждённость, которая крепла из года в год.
Летом перед поступлением в школу у меня родилась версия: я приёмный ребёнок. О том, что есть дети, живущие не с родными родителями, а в особых домах, я узнала из передачи по телевизору. Рассказ репортёра о сиротах, живущих без любви и ласки, потряс меня. Мысль о существовании детей, которых усыновляли чужие им люди, заставила меня сделать вывод, что я, вероятно, не родная дочь мамы и папы. Такой расклад, с моей точки зрения, всё объяснял. Мои родители – хорошие люди – хотели помочь маленькой сироте и удочерили меня. Но полюбить чужого ребёнка, как своего, оказалось трудно. И именно по этой причине я плохо помню раннее детство. Не решаясь спросить у отца с матерью, права ли я, задала этот жизненно важный вопрос тёте Свете – маминой сестре. Тётя – добрейшей души человек – долго охала и причитала, с чего у меня появились такие странные мысли. Однако поняв, что ситуация серьёзная, ответила, что я ей родная племянница.
Первое сентября 1994 года мне запомнилось двумя событиями.
