Имеет ли женщина право быть эгоисткой? Я не хотела заводить ребёнка так рано, но уступила уговорам любимого мужа и оказалась не готова к последствиям. И теперь у меня только два пути: потерять семью или… себя.
Глава 1
Муж кричит. Ребёнок плачет. Я больше не могу. Не могу этого выносить. Я закрываю глаза, зажимаю уши — стискиваю сильно, чтобы ни один звук, ни одно обвинение не проникло сквозь преграду ладоней, но этого недостаточно. Это недостаточно никогда. И в голове, сдавленной дрожащими руками, оглушительно, болезненно звенит: «Хватит! Хватит!»
Если я открою глаза, то увижу перекошенный рот с белой пеной в углах. Если позволю гулу в ушах, закрытых руками, обрести смысл, то задохнусь в чувстве вины, собственной ущербности. Потому что каждое обвинение справедливо, каждое слово бьёт точно в цель. Да, я такая. Эгоистка. Истеричка. Всё верно. Всё, абсолютно всё, что ты говоришь, — правда.
Я плохая, плохая, плохая. Мать, жена, дочь, человек.
Но мне не нравится, когда эту правду швыряют в лицо. Когда мозг выедают столовой ложкой. Когда из меня делают девочку для битья.
И я зажмуриваюсь сильнее, прижимаю ладони к ушам крепче и начинаю про себя повторять:
«Друг мой, я очень и очень болен,
Сам не знаю, откуда взялась эта боль,
То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем,
То ль… »
Повторяю, чтобы не слышать даже собственных мыслей. Чтобы не сойти с ума.
Я недостаточно люблю своего ребёнка. Совершенно не люблю мужа. И просто ненавижу собственную жизнь.
Боже, пожалуйста, пусть всё скорее закончится, пусть он замолчит. Хватит.
Но он не замолкает. Пытается перекричать мои мысли и детский рёв.
— Тебе ни до кого нет дела, кроме себя! Ты забила на семью! Думаешь, Ване не нужно твоё внимание? Одумайся, иначе останешься у разбитого корыта! Все тебя бросят! Слышишь?
«Друг мой, я очень и очень болен… »
Что я сделала? Что? Неужели моё преступление такое ужасное? Пусть я плохая, но не настолько же. Есть женщины хуже. Верно?
— Папа, пожалуйста, мне надоело, — рыдает сын. Ему шесть, и он устал от наших скандалов. — Перестаньте ругаться.
— Ванюша, — звуки просачиваются между сжатыми пальцами и разбивают монотонное мысленное чтение. — Это всё твоя мама. Она виновата. Ты же хочешь, чтобы она проводила с тобой больше времени? А она не хочет! Упрямится. Ей телефон и рассказики дороже тебя.
Я всхлипываю почти беззвучно. Чувствую, как рот кривится и натягивается кожа на скулах. Есенин больше не помогает. И я думаю о ноже, оставленном на краю кухонной тумбочки, о средстве для прочистки канализационных труб в ящике за унитазом, о девятом этаже и заедающих оконных рамах. О фенибуте, спрятанном в моей сумочке. Спасительном и недосягаемом.
Я бросаюсь вперёд, словно на амбразуру. Словно передо мной и сумочкой, лежащей в шкафу на полке, — вражеская армия и мне предстоит прорываться с боем. Но так и есть. Руки, полные ненавистной силы, крепко вцепляются в плечи. Пересечь дверной проём, два несчастных метра так же нереально, как переплыть море, вскарабкаться на тюремную стену, перелезть через колючую проволоку под напряжением.
— Ты не можешь нормально поговорить? Почему я должен за тобой бегать? Успокойся.
Я этого и хочу! Добраться до спасительной таблетки. Ощутить на языке горьковатый привкус и окунуться в восхитительное, благословенное чувство заторможенности.
Но сильные мужские руки до боли стискивают предплечья.
Почему, почему я не имею права выйти из кухни?
— Уйди с дороги! — кричу в ярости от собственной беспомощности. — Как ты смеешь меня удерживать? Кто ты вообще такой? Мой надзиратель?
— Да ты же себя не контролируешь! Посмотри, Ваня, наша мама сошла с ума.
Сын смотрит на меня глазами полными слёз и комкает плюшевого медведя. Мы ужасные родители. Отвратительные.
— Не вмешивай ребёнка! Думаешь, твои слова идут ему на пользу?
— Но это же правда. Ты променяла его на свои увлечения.
Какая незамутнённая, непрошибаемая уверенность.
Мне хочется побиться головой об стену. Желание дикое, непреодолимое, и я не знаю, что мне сделать или сказать, чтобы выплеснуть боль и возмущение. Надо успокоиться. Взять себя в руки. Ради сына. Ради себя. Но волшебная таблетка — в сумке, сумка — в шкафу, а до шкафа дальше, чем до луны.
Я снова пытаюсь выйти из кухни.
— Мне нужна таблетка. Пусти.
Почему мужчины такие сильные? Какие же они сильные! В современном мире, где главенствует разум, успеваешь забыть о нашем физическом неравенстве. Но оно даёт власть.
— Хватит пить эту химию.
Власть не выпускать жену из комнаты.
Ваня скрывается в детской, хлопая дверью в знак протеста. В шесть с небольшим у него тяжёлый характер, и это моя — наша — вина. Олег слишком эгоистичен, чтобы держать претензии при себе, а я — чтобы глотать обиду молча.
— Смотри, я успокоилась. Успокоилась, — говорю, размазывая по лицу тушь и слёзы. — Теперь ты меня отпустишь?
Мне надо выбраться из чёртовой кухни. Я задыхаюсь, не в силах находиться с ним в одной комнате. Мне нужна таблетка или движение, но я, как зверь, заперта на пяти квадратных метрах: Олег загораживает дверной проём, и это всё равно что пытаться сдвинуть с пути скалу или многоэтажное здание.
— Сядь. Давай нормально поговорим.