Алексей Смирнов
Плохая погода
Памяти К. Г. Юнга
Дошло до меня, о Подслепий Палимпсест, что ты усомнился в величии Перводвигателя, управляющего стихиями. Да и можно ли чего иного ждать от тебя, лицемерного книжника, что денно и нощно восседает на химерическом Олимпе рассудка, тобою же и возведенном? Строя сие сатанинское капище, во главу угла положил ты логические мерзости, ядом сарказма скрепил хрупкие кирпичики, а прочие камни, чья драгоценность нисколько не умаляется их внешней унавоженностью, отверг. Ныне я, в выражениях доступных и полных страха Божия, преодолев горделивый искус вразумлять и наставлять, явлю тебе картину Высочайшего влияния, слабый отблеск коего узрел воочию, наполняясь восторженным трепетом.
Я опишу тебе грозу - разгул стихий, который по праву считается порождением Высшей воли, ибо никто из живущих на земле не в состоянии воссоздать это буйство первоначал. Первые вестники шторма застали меня невдалеке от дома, в поле, где я, томимый неясным напряжением, уединился. Они подоспели не вдруг - все живое, и я в том числе, смиреннее былинки, ожидало бурю начиная уже с полудня. Зной был так силен, что прерывалось дыхание; пот загустел и обернулся лакомой ловушкой для мириада мошек сотни разновидностей. Погруженный в самосозерцание, время от времени я обращал к небесам опустошенный взор, ища черно-синий покров неминуемой бури. Ангелочки-облака, страшноватые своей абсолютной невинностью, глупо толклись в обесцвеченном небе, а солнце, спалившее прохладную лазурь, свирепо торжествовало. Наконец меня коснулось дуновение подозрительно свежего ветра; в очередной раз посмотрев наверх, я увидел то, чего ждала всякая тварь: словно малая часть крыла исполинского беркута, наползала туча. Не желая искушать Господа, которому ничего не стоило послать в меня молнию, я, как ни хотелось мне очиститься в благодатном ливне, направился к дому. Я шел, глядя в землю, попирая молодую, полную жизни поросль и топча прошлогодние пожухлые пучки. Опавшие листья и мертвая трава казались мне черновиками, которые когда-то перечеркнули и написали новую, небывалую вещь - морозный звон, что позднее тоже был смыт весенней губкой. Придя домой, я затворил двери и окна, сам же расположился возле одного из последних, предвкушая волшебное зрелище.
Когда крыло, нестерпимо переполненное тяжелой влагой, простерлось над моей жалкой хижиной и первые капли оповестили меня о начале мистерии, я был разочарован. Меня огорчило, что Творец, заключающий в Себе неисчислимые возможности, в который раз балует человека приевшимся блюдом. Весь этот набор шумовых, световых и осязательных эффектов давным-давно набил мне оскомину. Сознаюсь: я жаждал большего и теперь скучал, сидя у окна и подпирая рукой щеку в ожидании конца всему этому бесхитростному природному балагану. Что говорить - я был слеп; примелькавшиеся свидетельства Высочайшей мощи стали причиной, по которой я попал во власть иллюзии, будто все вокруг меня весьма обыденно и невзрачно, не отмечено печатью надмирного замысла и родственно лишь мне, ничтожному слепку с образа образа.
Дождь усиливался, вытесняя атмосферу; пресыщенно лопалась грязью земля, лениво перемигивались молнии; я тем временем маялся и ждал, когда же все это закончится. Близилась ночь; влагосущностный Беркут отряхивал перья, роняя последние капли воды. Заходящее солнце успело состроить прощальную гримасу отшутившего свое шута, которого опьяневший монарх загнал под лавку, швырнув вдогонку увесистую обглоданную кость. Я вздохнул, распахнул окно и поразился: зной, будучи увлажнен, нисколько не потерял в своей силе. Небо превратилось в далекий унылый туман, лишь на западе узкая брешь пропускала свет неистребимой улыбки, так как космический скоморох не мог остановиться и, даже загнанный под лавку, продолжал лыбиться во всю пасть. Все это казалось необычным, в Высоком погодном делании не было завершенности. Пожав плечами, я захлопнул окно и снова самоуглубился, стремясь обнаружить в своей душе подобие animae mundi, души мира, со всей четверкой первоэлементов.