— Думаешь, это ревность? Ладно, может это ревность. Эгоизм, собственнический инстинкт, ребячество.
Вдох-выдох, мобилизуем силу воли. Только бы не удариться в слезы.
— Думаешь, мне нужны твои деньги? Власть? Положение в обществе? Или дебильный бизнес? Дурацкое брачное агентство? — пауза на мобилизацию сил. — Думаешь, мне нужен ты? Такой крутой и классный, опасный, мозговыносящий. Или может твой огромный член, которым ты отлично умеешь пользоваться? Или улетный секс, когда не сомкнуть глаз до рассвета и когда нет желания сдвигать ноги?
Бездарно проваливаюсь. Больше не контролирую ситуацию. Обжигающие ручейки струятся по щекам.
— Нет. Мне ничего этого не нужно. Забирай обратно в любой момент.
Видит Бог, не хотела говорить.
— Дитя, верно, правильно подмечено, — шепчу сбивчиво. — Глупое, ревнивое, неразумное.
Но промолчать физически не способна.
— Мне больно. Больно каждый день. Давно больно, а теперь особенно. До крика, до хрипоты, до безумия. Почему? — задыхаюсь, продолжаю с трудом. — Потому что я готова смириться со многим. С твоей нынешней женой, с моим будущим мужем. С тем, что у нас никогда не будет ребенка. С ложью родителям, с уроками этикета, с вынужденной диетой.
Фразы, точно сорванные печати. Падают вниз с оглушающим грохотом, заставляют вздрагивать всем телом. Оголяют суть, обнажают правду, не оставляют места секретам.
— Готова изворачиваться и лгать. Научиться абсолютно всему. Чему потребуешь, тому и научусь.
Отступать некуда.
— Но бывают особенные вещи. Неприкосновенные. Между двумя, — сжимаю телефон так крепко, что белеют костяшки пальцев, осталось совсем чуть-чуть и пластик не выдержит жестокого напора. — Такие, которые никому другому не говорят, не открывают, хранят на дне души, глубоко под сердцем. Такие вещи делают тебя особенным, значимым, выделяют из толпы.
Damn. (Проклятье.)
— Когда ты рассказывал все то, в Лондоне… после… в капсуле… В общем, я подумала, что это знаю только я, что это нас объединяет. Не только доверие, а близость. Что это делает нас особенными друг для друга. Навсегда.
Bloody hell. (Кровавый ад.)
— А потом… все то же самое знает и она, да? Можешь не отвечать. Понимаю, ощущаю на уровне греб*ного подсознания. Она знает больше, гораздо больше, чем я. Нет, все-таки скажи. Скажи ответ — она знает?
Пожалуйста. Ну, пожалуйста. Не надо лжи. Или наоборот — солги. Не пытай тишиной. Не молчи.
— Да, — ровно, без эмоций, одно короткое слово.
Слово, которое разбивает мир на тысячу острых осколков. И они безжалостно вонзаются в трепещущую плоть, проникают под воспаленную кожу, заставляют истекать кровью.
Снова и снова, не ведая ни пощады, ни милости.
Боже мой.
Отключаюсь, опускаюсь на не застеленную кровать. Роняю телефон на пол, роняю голову на леденеющие ладони.
Верю и надеюсь на автомате, чисто машинально. Замираю в немом ожидании чуда.
Но ничего не происходит.
Фон Вейганд не перезванивает.
Глава 13.3
Одиночество в сети. Одиночество внутри.
Разломано, обесточено, ни единого шанса на заземление.
Наверное, я могу написать об этом целую книгу. Я, блин, даже могу целую серию книг написать, адаптировать под крутой голливудский сценарий и экранизировать в ярких красках.
Почему именно в «ярких»?
Потому что в упор не вижу одиночество блеклым, серым, мрачным. Скорее уж кислотно-малиновым или ослепительно оранжевым, непременно в серебристую крапинку. Чуток безумным, чуток игривым. С ароматом мандаринов, приторным привкусом ванили и терпким имбирным послевкусием.
Так безумнее, так правдивее. Так и должно быть.
Одиночество гораздо страшнее, чем кажется. Больнее и мучительнее, жадно вгрызается в сердце, безжалостно вспарывает податливую плоть.
Одиночество не прячется в квартире, не томится в четырех стенах и не скребется о запертую дверь. Наоборот — настигает в толпе, на щедро освещенной софитами сцене, прямо посреди гудящей массовки.
Одиночество — это когда сотни прохожих готовы дать ценный совет, десятки способны реально поддержать, а остальные создают эффектный фон, но жгучую потребность испытываешь лишь в одном-единственном человеке.
В спасении? В погибели?
В зависимости.
Наивно искать лекарство в отделе, где продают яд.
Наивно полагать, будто новая доза поможет притупить токсичное вожделение внутри.
Наивно надеяться на абсолютно чужого и постороннего человека. Верить, что он никогда не предаст, не растопчет остатки гордости, не заставит плакать и проклинать коварную судьбу, не повергнет в непрерывную тягучую агонию.
А я ищу. Я надеюсь. Я верю.
И жду.
Ночи напролет не сплю. Вообще. Не хочу жить. Совсем. Без него не хочу. Без него не могу. Без него попросту не получается.
Господи.
Подхожу к зеркалу, не узнаю собственное отражение. Вздрагиваю и жмурюсь, отчаянно стараюсь не разрыдаться.
Откуда столько голода в глазах?..
Воспоминания о хлестком «да» вновь и вновь раскалывают мир на тысячи уродливых осколков. Дробят реальность на хаотичные фрагменты, пробуждают сокрушительный вихрь эмоций и замыкаются гнетущей тишиной.
Тишиной, которую больше не с кем слушать.
