— Погода-то какая, Демьяныч! — скажет он водителю.
— Весна. Как Приказ, Василий Федорович?
— Слава богу, все нормально. Ушел в войска. Да, весна…
Весна.
А вот и смена. Два часа пролетели мигом. Двадцать два дня, завтра будет двадцать один. Три бани, шесть караулов.
Солнца почти не видно. От леса тянутся длинные тени.
День, можно сказать, прошел.
Тонкая рябина отчаянно раскачивалась, склоняясь верхушкой почти до самого тына.
Ветер рвал красные, сморщенные от мороза ягоды и последние, почти пережившие зиму сухие листья.
Подошли двое, один с лопатой, другой с кайлом.
— Сергеич, а может, ну ее? — сказал тот, что помоложе. — Смотри, погода какая. Хороший хозяин собаку не выгонит. Промудохаемся с этой рябиной до вечера.
Сергеич плюнул в снег семечкой.
— Надо, Петюня. Ну, не повезло нам, что поделать. Я и сам не помню, чтобы на Валентинов день такая метель была. Но уж больно жалко дерево. Столько времени за реку просится, к дубу этому. Да и Васька… Зря, что ли, он там с самого утра костер палит?
— Ну, смотри, тебе видней.
Петюня скинул полушубок, размахнулся и, длинно гыкнув, ударил кайлом в мерзлую землю.
Сергеич разгреб остатки снега.
Рябина притихла. Пришли, они все-таки пришли.
Петюня быстро выдолбил глубокий полукруг и остановился отдышаться.
— Слышь, Сергеич!
— Ну…
— А кто это завел на Валентинов день деревья пересаживать?
— Как это — кто?
— Ну, кто первый придумал?
— А хрен его знает. Всегда так было. Саженцы-то в любое время в землю тыкать можно, и весной, и под зиму, ничего с ними не станет. А взрослое дерево к другому подсадить — это нет. Только в Валентинов день. Иначе увянет, не приживется.
Рябине было больно. Острый металл ранил корни, нежные волоконца рвались и навсегда оставались в мерзлой земле. Но рябина терпела. Лучше, если бы Сергеич сам долбил, он дерево жалеет. Если не он — так век одной бы и качаться. Только совсем Сергеич старый стал, зимнюю землю копать уже не может. А этот молодой, ему лишь бы побыстрее яму выдолбить да ствол вынуть. Но жаловаться нечего, зря, что ли, столько лет просилась.
— Тихо, Петька, тихо! — прикрикнул Сергеич. — Смотри, какое корневище отрубил! Остолоп!
Петька обиженно запыхтел.
— Тебе бы, Сергеич, самому кайлом помахать!
— Давай, давай! Я свое отмахал.
Сергеич осторожно вынимал корни, отбивая комья мерзлой земли черенком лопаты. Не упирается дерево, само наружу лезет. Такая вот растительная история.
— Сергеич, давай перекурим.
— Да ладно тебе, почти откопали уже! Закончим — тогда и перекурим.
— Гад ты, Сергеич.
На другом берегу, рядом с раскидистым дубом догорал костер. Мужичок в тулупе приплясывал и тянул к огню руки.
— Глянь, Васька там совсем замерз.
— Васька-то? Не, этот не замерзнет. С утра небось два стакана тещиного первача засадил, ему теперь все равно, что костер жечь, что в прорубь нырять. Пьянь! Совсем разбаловался народ!
— Готово, Сергеич! Вытягивай свою рябину.
Дерево мягко повалилось на снег.
— Перекур, — скомандовал Сергеич.
Петька вытряхнул из пачки «Приму».
— Сегодня свои куришь, Сергеич?
— Свои, конечно. На что мне твоя трава?
Сергеич зажег беломорину, кашлянул.
— Слышь, Сергеич. А в городе, говорят, на Валентина другое празднуют.
— Брешут, Петька. Ничего другого отродясь не бывало. Только деревья, которые, значит, вместе расти хотят, в этот день друг к дружке подсаживают. Тогда, значит, они приживаются и дальше вместе живут, не сохнут. А больше ничего сегодня не празднуют.
— Я к чему веду-то, Сергеич. Дядь Михина дочка на каникулы приезжала. Так вот, она говорит, что у них в городе, день… ну этих… влюбленных, значит, отмечают. По-заграничному как бы.
— Дурак ты, Петька. Как есть дурак. С чего это твоим… кхе, влюбленным в такой день отмечать? Это дело летом, в лопухах отмечают. А на Валентина чего им отмечать? Деревья они, что ль? Скажешь тоже.
Петька ловко высморкался в снег, прижав ноздрю пальцем.
— За что купил, за то и продаю.
— Ладно, хватит курить. Понесли. Повыше бери.
Рябина, все еще не веря своему счастью, тронулась в путь: через дорогу, к широкой реке, за которой уже много-много лет одиноко стоял высокий дуб с обожженной молнией верхушкой. Неужели сбываются робкие рябиновые мечты? Неужели люди наконец прислушались к ее ночному шепоту и не поленились выйти на улицу в холод и метель, разгребли снег, выдолбили яму и теперь бережно несут ее прямо к дубу? А корни что же… Корни заживут. Сегодня Валентинов день, значит, скоро все раны затянутся, весной набухнут почки и пойдут новые ростки, тонкими ветвями прижмется она к своему дубу, а летом день и ночь будет шептаться с его листвой.
Петюня и Сергеич перебрались через реку по скользким шатающимся мосткам и, утопая в снегу, медленно потащили дерево к дубу.
— Ну, мать вашу, что так долго-то? — закричал пьяный с утра Васька.
— А ты бы взял да помог! — огрызнулся Петюня. — Нет, он, бляха, стоит, мурлом торгует! Давай-ка, быстро рой яму!
— Ты только не командуй! — насупился Васька, разгребая по сторонам угли. — Тоже мне, командир выискался!
Лопаты легко вошли в теплую землю.
— Поглубже, поглубже ройте, — указывал Сергеич.
