Добрый, наивный, влюбленный, неприкаянный русский американец Миша входит в нашу реальность как бы из небытия, из-за прикрытой судьбой двери — роман Михаила Наймана публикуется посмертно. Обидно, конечно, что автор, не доживший до сорока, никому не даст интервью и не подпишет книгу, но издательство уверено, что ей и без того суждена широкая известность. Так проносится реактивный самолет — уже скрылся за горизонтом, а звук только нарастает. Начитанные люди заметят родство героя с Холденом Колфилдом из романа Сэлинджера. Это хорошо: Холдену будет не так одиноко за горизонтом, ему будет приятно сознавать, что у него есть такой способный братишка в русской литературе.
Трогательно, искренне; похоже, что так оно и было.
В книге присутствует то, что один давно умерший критик назвал «чистотой нравственного чувства»… Иначе этой книги не было бы вовсе.
Этот маргинальный мир так же не терпит внутри себя посторонних, как и мир большой, но с решающей для отдельного человека разницей: «Не принимаю участия, потому что под кайфом». Кайф не как блаженство и не как самоуничтожение, а как алиби — алиби, не маскирующее ничего, кроме самого факта твоей отдельности и неприкаянности — вот основная, хотя почти все время приглушенная мелодия книги.
Все описанное в этой книге было на самом деле. Ну, или почти все. И это не удивительно — в конце концов, ничего сверхъестественного там не происходит. Удивительно, что на самом деле был рассказчик — ровно такой, каким он здесь выглядит. С ни на кого не похожей самоироничной наивностью, с безоглядной, почти детской искренностью, с нерушимой верой в лучшее в людях, с таким легким, «само-собою-разумеющимся» совмещением несовместимого: в его вселенной (а просто говоря — в его душе) рэп, православие, рейв-культура и русская классическая литература уживались совершенно бесконфликтно. Даже больше — при взгляде на него казалось, что так и должно быть и ничего тут странного нет. Но стоило отвернуться и поглядеть на других и, главное, на себя, как становилось ясно, что нет, мы так не можем, что это совершенно отдельное, ни на кого не похожее явление — «человеческое явление», как любил говорить он сам.
Мой младший брат Миша Найман умер от лимфомы 1 мая 2013 года, не дожив до сорока лет. И, как всегда бывает, зияющая, невосполнимая, болезненная пустота, возникшая сразу после его исчезновения, теперь потихоньку начинает зарастать воспоминаниями.
Я помню его улыбающимся младенцем с невероятной копной вьющихся черных кудрей. (Однажды встреченная в московском парке старушка строго спросила меня, гордо катившую его в прогулочной коляске: «Почему у твоего негритенка такая белая кожа?». В свете его последующего увлечения рэпом и вообще жизнью американского гетто, этот вопрос кажется прямо пророческим.)
Я помню, как бабушка его московского школьного друга, к которому он отправился, чтобы вместе делать уроки, звонила мне, умоляя его забрать, «потому что он все время пляшет, ведь и музыки нет, а он пляшет и пляшет, — я, только на него глядючи, инфаркт заполучу».
Я помню, как он учил меня британской сдержанности (в 1990 году моего отца пригласили на год в Оксфордский университет, и старшую школу Миша заканчивал уже там): «Вот умер Фредди Меркьюри, но, что б ты ни чувствовал, единственное, что ты можешь сказать, это что, мол, да, это — довольно печально».
Я помню, как он звонил мне в Москву из Брайтона (после оксфордского года мои родители вернулись в Москву, а Миша поступил в Сассекский университет и переехал жить на юг Англии) и мы часами разговаривали про Керуака, Чехова, Скорсезе и про то, как понять, что девушка действительно тобою интересуется. Звонок неизменно приходился на невыносимые девять утра, в Англии было еще на три часа раньше, но я почему-то ни разу не спросила, почему он набирает меня именно в это время, и только потом поняла, что это он возвращался с этих своих тогда еще малоизвестных мне рейвов, а спать ему по понятным причинам не хочется. Кстати, про рейвы он мне тогда не говорил ничего. Зато потом он описал всю ту атмосферу и тех людей в книжке рассказов «Осень of Love» (она вышла в издательстве «Азбука» в 2008-м).
Я помню, как он студентом приехал навещать меня в Нью-Йорк (мой тогдашний муж учился в аспирантуре Колумбийского университета) и потащил в какой-то важнейший бар на Малком Икс авеню в Гарлеме. Мы были там единственными белыми, и я чувствовала себя страшно скованно, а он, спустя полтора пива, уже братался с похожим на гору барменом с супермодной тогда прической «фэйд».
Я помню, как позже — уже во времена, описанные в тексте, который вы собираетесь читать, — он написал мне в письме из Нью-Йорка, что как-то шел ночью домой, его окликнула проститутка, а он сказал ей: «Спасибо за предложение, но я никогда, никогда не плачу за любовь», — а она ответила: «Ох, если бы ты знал, как ты прав». И я подумала, что все-таки люди реагируют на него как ни на кого другого.
