Не возвратить первый день сентября, астры, букет на макушке… Даже обычного самого дня, что, словно ядра из пушки, бог запустил в неизвестную даль. Видимо, этого самого жаль: грустно, что мы не узнаем, ради чего проживаем.
Ради стихов или ради детей? Ради машин и массивных цепей? Хочется знать, ах, как хочется знать! Вот от того эту боль не унять. Вдруг наши дни улетели в Лету без смысла и цели?
В пятницу в старом пабе не протолкнуться. Там пьет за здоровье бляди спившийся капитан. Плачет, трясутся плечи, в голосе боль слышна.
Блядь разбирает: «Вечер, алые паруса… Я ей — мечту и сказку, Я ей, а мне она…»
Блядь теребит завязку сумочки-кошелька и объяснить не в силах глупому мужику: то, что отдали милым, милым они отдают. В этом виновных нету, что не совпала нить… Бармену брось монету, чтоб наконец забыть, чтобы стакан за стаканом, утром проснуться в грязи, мокрым и полупьяным по переулку брести, видя между домами, как пробудилась заря, зная, что вечно с нами алые паруса.
Однажды царь Давид, уже седой и старый, отвлекшись от псалмов, взглянул мельком в окно. А там, в чужом саду прекрасная Вирсава, нисколько не стыдясь, купалась нагишом.
И всё! Забыт завет, наука песнопенья, и бога он хвалить не очень-то спешит. Приник к окну, сопит, пыхтит от умиленья, и подлый замысел в душе своей таит.
О праведник! Внемли короткому рассказу, и сделай вывод, опираясь на него. Свободы не давай ни помыслу, ни глазу. И плотно занавешивай окно.
Кто так устроил эту жизнь, что шаг шагни — уже засада? Но Колька говорил: «Держись!», и, значит, мне держаться надо.
Коль задираются — дерись, хоть вряд ли ждет тебя награда. Но Колька говорил «Держись», и, значит, бью достойно гадов.
Придет пора — как ни крепись, девичий взгляд пронзит иголкой. Мне Колька говорил: «Держись!», а я влюбился, как телёнок. И вот стою, сирени кисть ощипываю на букете… Мне Колька говорил: «Держись!», но он не видел бёдра эти…
И эти губы, эту грудь, и эти волосы по пояс… Я продержусь ещё чуть-чуть, но я ужасно беспокоюсь, что сдержанность моя — обман, и вряд ли что меня остудит. Ну, что ж, прости меня, Колян: я прыгаю, и будь, что будет!
Мы разучились писать письма, вести подробные дневники. В кресле у психотерапевта постигаем себя мы. Видим себя чужими глазами, свои закрываем в страхе. То, что не можем сказать словами, вытесняют охи и ахи.
Вот потому-то так много мата — мы разучились в смыслы, кружатся в броуновском движеньи наши несложные мысли.
Если получим письмо на бумаге, не разбираем (почерк!). Кто написал, почему — не знаем, и вместо подписи прочерк. То ли на празднество приглашенье, то ль на войну повестка. Выбросим в страхе послание это, словно ему нету места в жизни, а значит, едва ли найдется место в посмертном мире. Так что сгорит оно с блеском и треском в раковине в квартире, где мы храним себя от потрясений. Что тут еще расскажешь! Тени безмолвные, грустные тени, впрочем, не наши даже.
Не всё, что логично, правильно. Не всё, что правильно, логично. Нас путает уникальная, разумная очень привычка раскладывать мир по полочкам, вести для всего каталоги. И это мы не нарочно, нам просто так велено богом.
Зачем? Для того, наверное, чтоб мы понимать понимали, но всю эту жизнь безразмерную так до конца и не знали. А думали бы при этом, что знаем почти что всё. Не путаем тьму со светом, а также со злом добро.
Лишь физики и математики смогли заподозрить обман. Одни — потому что внимательны, другие — поскольку дан им дар понимать, что логика завязана на нуле, а также вести рассуждения к короткому ч.т.д.
И вот представляется спаленка, а в спаленке Лобачевский. Не всё, что логично, правильно. Почти что ничто, если честно.
Я опоздал в ковчег и вот сижу, жду грозных волн. Я плавать не умею, но дождь, пусть даже гибельный, люблю и божью волю осуждать не смею.
Моя жена не бросила меня. И что ей делать — оставались дети. Нас вместе смоет грозная волна, мы вместе смерть мучительную встретим, и вместе — в это твердо верю я, — в саду эдемском вновь живыми будем. И имя новое там мне дадут, любя, безгрешные и праведные люди.
А люди грешные, здесь, под землёй, отроют мой скелет, его изучат, воссоздадут (примерно) облик мой, и тоже имя мне дадут, но лучше о том не думать. Краткий век мой прожит, и, скажу, он честно прожит. Обидно все же опоздать в ковчег. Всего на пять минут! Обидно всё же.
Королева, роясь в кошельке, отыскала мелкую монетку и приобрела в подарок мне круглую и кислую конфетку.
Как же королеву огорчить? В рот засунув мерзкую конфету, я искала чем ее запить. Хоть простой водой! А нечем — нету!
Вот такая грустная судьба, вот такая подлая засада. Вроде бы я и награждена, но награды этой мне не надо. Милости от бога не прося, не ища его благоволенья, выплюнула ту конфету я, подловив удачное мгновенье.
